Письмо я достал из ящика в четверг, хотя мог не доставать ещё неделю — почту я вынимал редко, только когда набиралась стопка, которую уже неловко было оставлять. В пору моей юности я ждал писем. Теперь — нет. Теперь каждый конверт был либо счётом, либо приглашением на мероприятие, куда я не поеду, либо запоздалым отзывом на книгу, которую я уже сам успел возненавидеть. Я вскрывал их без нетерпения.
Этот конверт был хуже прочих — плотный, с парижским штемпелем, подписанный от руки. Почерк я узнал не сразу, но узнал. Он изменился. Когда-то Жан-Поль писал размашисто, с наклоном вперёд, словно слова бежали в будущее быстрее, чем перо могло их догнать. Теперь буквы стояли по отдельности, каждая на своём месте, дрожащие, точно их выводили с остановками — рука уставала. Я читал и видел эту руку.
«Альбер, мне остались последние дни. Я должен тебя увидеть. Приезжай, пока я могу говорить. Жан-Поль».
Пятнадцать слов. Он всегда был многословен, мой бывший друг. Многословен и уверен, что истина нуждается в развёрнутом обосновании. Теперь — пятнадцать слов, и ни одного лишнего. Болезнь учит краткости, как учит ей только море.
Я не простил его в те годы. Я и сейчас не был уверен, что простил. Но между обидой и отказом умирающему — расстояние, которое не покрыть никакой философией. Это вопрос не морали даже, а чего-то более простого, почти телесного — как не убрать руку от огня, как не наклониться к пьющему, который просит воды. Можно сколько угодно рассуждать о том, заслуживает ли он воды, — но жажда не знает заслуг, и ты либо наклоняешься, либо отводишь глаза. Я не хотел отводить глаза. Я устал отводить глаза.
Я перевернул конверт, проверяя, нет ли внутри ещё чего-то, — нет, только этот листок, только эти пятнадцать слов. Адрес больницы был написан на конверте. Больше ничего и не нужно. Он знал, что я приеду. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы не прилагать к письму ни денег, ни объяснений. Деньги — моя забота.
С деньгами было скверно. Не просто скверно — хуже, чем когда-либо за последние десять лет. Издатель задерживал выплаты уже третий месяц, журналы брали мои статьи неохотно, а те, что брали, — платили ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Поездка в метрополию для человека из Алжира — всегда предприятие, почти экспедиция. Я сидел у себя в комнате, над бухгалтерской книгой, которая была мне отвратительна самой своей необходимостью, и складывал цифры. Сбережения — те, что я прятал в жестяной коробке из-под чая за книгами, — были смехотворны. Я пересчитал дважды. Потом вытряхнул мелочь из пальто, из ящика стола, из старого портфеля. Когда я закончил, на столе лежала сумма, которой хватало в обрез: билет третьего класса на пароход до Марселя и железнодорожный от Марселя до Парижа, ещё немного сверху. На обратную дорогу могло и не хватить. О ней я подумаю позже, когда обратная дорога станет необходимостью, — если станет.
