Пробуждение было неправильным. Илья Морозов открыл глаза и сразу понял это — не умом, не логикой, не тем профессиональным, натренированным годами клинической практики мышлением, которое привыкло раскладывать реальность на симптомы, синдромы и дифференциальные диагнозы. Он понял это тем древним, звериным, почти забытым чутьём, которое дремлет где-то в подкорке, в миндалевидном теле, в самых старых, рептильных структурах мозга, и просыпается только тогда, когда происходит нечто по-настоящему важное — или по-настоящему страшное. Это было чувство неузнавания. Он лежал в своей постели, в своей квартире, под своим одеялом, но ощущение было такое, будто он отсутствовал здесь долго — очень долго, — а теперь вернулся и обнаружил, что за время его отсутствия что-то изменилось. Не мебель, не стены, не свет за окном — изменилась сама фактура реальности, её плотность, её вкус. Как будто кто-то перезагрузил мир и при этом чуть-чуть, на миллиметр, сдвинул настройки, так что всё осталось прежним, но перестало быть родным.
Он сел на кровати, и голова закружилась — мягко, почти ласково, как будто само головокружение извинялось за причинённое неудобство. Лёгкая тошнота подкатила к горлу и отступила, оставив после себя металлический привкус на языке — вкус крови, хотя крови не было. Дезориентация — он знал этот термин, знал его механизмы, вестибулярные, неврологические, сосудистые, — но то, что он чувствовал сейчас, не укладывалось ни в один из них. Это было не головокружение, а головокружение мира. Не он шатался — реальность шаталась вокруг него, как плохо закреплённая декорация. Похмелья не было — он не пил уже полгода, с тех пор как поставил последнюю точку в своей первой книге и понял, что алкоголь не помогает думать, а только застилает сознание ватой, скрывает истину, а истина была ему нужна сейчас как никогда. Но ощущение было именно похмельным — как после долгого, многодневного запоя, когда тело ещё твоё, а память уже чужая, когда ты смотришь на свои руки и не совсем узнаёшь их, когда прожитый вчера день кажется сном, увиденным кем-то другим.
Телефон лежал на тумбочке — экраном вниз. Илья замер, глядя на него, и сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, заполошно, как у пойманной птицы. Экран вниз. Это было неправильно — категорически, фундаментально неправильно, и дело было не в педантизме, не в привычке, хотя Илья действительно был человеком привычек, как и многие неврологи, слишком хорошо знающие цену рутине для сохранения рассудка. Он всегда, всегда клал телефон экраном вверх. Это был автоматический жест, вбитый в мышечную память годами: он хотел видеть уведомления, не прикасаясь к корпусу, не делая лишнего движения. Он делал это, даже когда уставал до полусмерти после суточного дежурства, даже когда возвращался домой с температурой и валился в кровать, не раздеваясь. Экран вверх. Всегда. А сейчас телефон лежал экраном вниз, и это маленькое, микроскопическое отклонение от нормы напугало его больше, чем что бы то ни было за последние годы.
