Подстанция — это громко сказано. Бетонная коробка без крыши, стены в косых трещинах, как карта ничейной земли, и во дворе — голый каркас старого трансформатора, медь из которого вытащили ещё при царе Горохе, точнее — в нулевые, сразу как Зона устаканилась и пацаны посмышлёнее сообразили, что цветмет в этих краях лежит сам, только наклонись. Каркас торчал рёбрами наружу, обглоданный, и собирал на себя августовскую росу: к утру весь стоял в мелких блестящих каплях, будто кто-то прошёлся по нему мокрой тряпкой. Стены прятали огонь от чужих глаз, дым уходил вверх — в небо, которого сегодня не было, потому что облака висели низко и плотно, как простыня, которую кто-то набросил сверху да забыл снять.
Костёр горел внутри коробки. Сверху должны были быть звёзды. Их сегодня тоже не было. Мы с ребятами называли это место «крыша по бедному», и ночевали тут уже... да чёрт его знает, в который раз. Я перестал считать заходов после восьмого или девятого. Знакомое место в Зоне — штука хорошая, как старый барыга: ты знаешь, где у него кнопка, он знает, где у тебя, и обоим спокойнее. Без сюрпризов. А сюрпризов мне за этот сезон уже хватило — на год вперёд, и ещё друзьям одолжить осталось.
Сурма сидел у западной стены. Он всегда так садился — чтобы за спиной был бетон, желательно толщиной не меньше ладони. Привычка не из тех, которые объясняют. Такая либо есть у человека, либо нет. И если нет — значит, ты в Зоне совсем недавно. Или тебе очень крупно повезло, что ты вообще ещё на ногах. Я смотрел на него поверх своего котелка и вспоминал, как впервые увидел эту манеру — года три назад, под Янтарём, когда мы с ним только начали ходить вместе. Тогда я подумал: мужик с прибабахом, бывает. Через пару месяцев садился так же сам, не задумываясь, и до сих пор сажусь.
Между колен у него стояла жестяная кружка — та самая, мятая с одного бока, с которой он не расставался, кажется, даже когда спал. В кружке — чай. И над этим чаем уже минут десять висел всё тот же разговор, который я мог бы договорить за любого из них с закрытыми глазами и стаканом самогонки в свободной руке. Впервые я его услышал ровно два года назад, в октябре, под мелким нудным дождём у «Свалки», когда мы вчетвером прижимались под навесом из ржавого профлиста и ждали, пока пройдёт выброс. Потом — ещё раз сорок, не меньше. Может, и пятьдесят. И каждый раз кто-нибудь обязательно начинал с фразы «вот ты не поверишь, но я лично видел…», и дальше шла либо байка про химеру у Деревни кровососов, либо — про то, как какому-то везучему пацану артефакт упал прямо под ноги, как яблоко с яблони, и пацан ушёл с Зоны на Канары. На Канарах, понятно, никто этого пацана отродясь не видел — ни его, ни артефакта, ни самих Канар.
