Октябрь 1985 года. Закрытый военный городок «Солнечный-7», Московская область.
Осень в этом году выдалась на удивление сухой и ясной. Золото берез уже облетело, устлав бетонные дорожки между корпусами шуршащим ковром, и воздух был прозрачный и холодный, как родниковая вода. Андрей Вольский быстро шагал к главному зданию института, пряча покрасневшие от бессонной ночи глаза за большими роговыми очками. В кармане его потертого портфеля лежала тонкая папка с грифом «Совершенно Секретно», содержащая всего несколько листов, исписанных убористым почерком. Сегодня решалась судьба всей его научной карьеры.
НИИ Астрофизики и плазменной динамики АН СССР формально числился гражданским учреждением, изучающим космические лучи и строение далеких туманностей. Неформально он был ключевым научным активом Министерства обороны. Высокий забор с колючей проволокой, три ряда охраны и полное отсутствие названия на картах говорили сами за себя.
К нему подошли двое в штатском, за ними — охранник с автоматом. Проверка документов. Взгляд автоматчика скользнул по его лицу и задержался на портфеле. Получив разрешение на вход, Андрей прошел через пропускной пункт, длинный коридор, поднялся на лифте на второй этаж и вошел в кабинет директора НИИ — центр принятия решений, где собирались главные разработчики и руководители проектов.
За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели трое. Лев Векслер, доктор физико-математических наук, грузный, седой, с вечным дымком папиросы «Казбек», поднимающимся к вентиляции. Его глаза, умные и усталые, смотрели на мир с иронией человека, видевшего взлеты и падения теорий покруче этой. Рядом с ним, нервно постукивая карандашом по столу, расположился Михаил Светлов — инженер, гений эксперимента, человек, который мог спаять работающий прототип из консервных банок и радиодеталей, если того требовала теория. Напротив них, откинувшись на спинку стула, восседал грузный мужчина в штатском. Это был генерал КГБ Виктор Полунин, куратор всех перспективных разработок.
— Садитесь, Вольский, — голос Векслера был сух, как шелест бумаги. — Время не резиновое. Рассказывайте, что там у вас за «кипение вакуума».
Андрей положил папку на стол, открыл ее и, стараясь не выдать голосом дрожи, начал:
— Товарищи, коллеги… Лев Борисович, я доработал математический аппарат, основанный на гипотезе Шарнхорста о флуктуациях в квантовом вакууме.
— Шарнхорст? — перебил Полунин, его голос звучал низко, с металлическими нотками. — Немец?
