Октябрь высасывал цвета из мира. За стеклом «шевроле» восемьдесят пятого года, который мать называла «наша последняя ценность», все давно стало серым: асфальт, небо, бесконечная лента деревьев, тянущаяся вдоль пустой трассы. Рори перестала смотреть на часы после того, как они в третий раз проехали мимо одной и той же бензоколонки с облупившейся вывеской Shell. Теперь время измерялось иначе — количеством выкуренных матерью сигарет. Пепельница на приборной панели уже напоминала ощетинившегося ежа.
Она прижималась лбом к холодному стеклу, и вибрация от мотора отдавалась в висках глухой, ноющей болью. После третьего часа лес перестал меняться. Рори смотрела, как на стекле от её дыхания появляется мутное пятно, искажающее и без того призрачный мир.
Мать курила, пуская дым в щелку приспущенного окна. Пепел срывался с сигареты серебристой струйкой и исчезал в серой мгле за спиной. Из динамиков, сквозь шипение дешевой магнитолы, Мадонна хрипло обещала стать для кого-то материалисткой. Кассету купили на последней заправке за три доллара, и теперь плёнка, кажется, начинала плавиться от жары.
— Рори, — голос матери прозвучал сухо, без просьбы, скорее как констатация факта. — Перестань дышать на стекло. Оставишь разводы. Потом не ототрешь.
Рори отодвинулась. Она давно привыкла, что интонации матери — это не проявление злости, а просто режим энергосбережения. Как старая, уставшая батарея.
— Сколько еще? — спросила она, скорее чтобы нарушить тишину, чем из любопытства.
— Час. Может, два. — Мать вздохнула, гася окурок в пепельнице. — Терпи. Сама знаешь, я не хотела этого переезда не меньше твоего.
Рори ничего не ответила. Она знала только одно: её отец, который «просто собрал вещи и ушел, потому что так будет лучше», остался в Бостоне. Вместе с её старой школой, единственной подругой, которая перестала звонить через месяц после развода, и запахом пиццы из любимого кафе на углу. Вся её прошлая жизнь теперь умещалась в один чемодан, который, как чемодан без ручки — и нести тяжело, и бросить жалко.
Она снова прижалась к стеклу, но на этот раз не дышала. Лес за окном сгущался. Деревья, высокие сосны с тёмной корой, росли все ближе друг к другу, их ветви переплетались над дорогой, создавая живой тоннель. Свет пробивался сквозь них редкими, косматыми лучами. Рори показалось, что воздух за стеклом стал другим. Более плотным, тяжелым. Она почти чувствовала его вкус: приторно-сладкий, с примесью прелых листьев и чего-то еще, неуловимого, но навязчивого.
