Ветер гулял в кронах столетних дубов, перешептываясь с соснами. Он приносил запахи прелой листвы, хвои и далекого дыма из селения – мирный, хозяйский запах. Но здесь, в глухой чаще, пахло иначе: влажной землей, звериной шерстью и тихой, звериной же яростью.
Ратибор стоял недвижимо, прислонившись к шершавому стволу. Ладонь левой руки чувствовала живое тепло дерева, будто оно делилось с ним силой. В правой, опущенной вдоль бедра, тяжело лежал боевой топор – не секира дружинника, а добрый, крепкий топорище с широким, чуть изогнутым лезвием. Им можно и дров нарубить, и щепку точную снять, и голову врагу раскроить. Инструмент и оружие – для мужчины бережской крови разницы не было.
Он не просто ждал. Он слушал. Закрыв глаза, он впускал в себя лес. Скрип сучьев под лапой белки, далекий стук дятла, шелест ящерицы в валежнике – все это складывалось в единую песню. И в этой песне была фальшивая нота. Тяжелое, сопящее, раздражительное пыхтение. Земля пошатывалась под чьим-то весом.
Кабан. Не молодой вепрь, а секач, старый и злой. Ратибор почуял его запах – терпкий, свирепый. Он медленно открыл глаза. Зрачки расширились, вбирая скудный свет подлеска. Сердце билось ровно и глухо, как барабан перед битвой. Он отодвинул от себя мысли о теплой похлебке дома, о смехе сестры, о спорах на вече. Остался только лес, топор и зверь.
Медведь учил: чтобы победить зверя, нужно самому стать немножко зверем. Не бояться его ярости, а пригласить ее в себя. Ратибор втянул воздух, ощущая, как холодок у живота сменяется медленным, растекающимся по жилам жаром. Пальцы сжали топорище так, что кости побелели. В висках застучало. Мир окрасился в более резкие тона: каждый пенек, каждый корень стал четким, как нарисованный. Страх ушел, растворившись в этом жаре. На смену ему пришла тихая, всепоглощающая ярость. Берсерк. Медвежья ярость. Дар Велеса Лесного.
Секач вышел на поляну, не подозревая, что уже не охотник, а добыча. Он был огромен, с горбом на загривке, усеянным засохшей грязью и смолой. Маленькие глазки сверлили пространство с тупой злобой. Клыки, желтые и выщербленные, напоминали кривые ножи.
Ратибор не стал ждать. С тихим, нечеловеческим рыком он выступил из-за дуба. Не крик, а именно низкий рык, идущий из самой груди. Кабан вздрогнул, замер на мгновение от неожиданности, а потом с визгом бросился навстречу. Тонна ярости, мышц и костей, готовая смести все на пути.
Ратибор не уклонялся. Он сделал шаг навстречу, в последний мигань отшатнулся вбок, пропуская смертоносный рывок мимо бедра, и всей силой своего тела, развернувшись как на волчке, всадил топор секачу в шею, чуть ниже брони из смолы. Удар был точен и страшен. Топор вошел глубоко, с хрустом и чавканьем. Горячая кровь брызнула на лицо, на руки, пахнущая железом и дикой жизнью.
