Письмо на столе лежало так аккуратно, будто его не бросали, а клали нарочно. Сургуч уже треснул, печать Лорена была снята чисто, без ножа, просто пальцами. Я не сразу потянулась к нему. Сперва отодвинула свечу, чтобы жир не капнул на бумагу, потом взяла лист за край и поднесла к окну.
Бумага была плотная, дорогая, пахла не нашим чернилом и не нашим воздухом. На конверте, кроме сургуча, остался слабый след чужих духов. Что-то сладкое, меловое, как у женщин, которые умываются розовой водой и не подходят к печи. У нас в замке так не пахло даже в те дни, когда припасы еще позволяли мыться с мылом.
Письмо начиналось с имени, которое я носила три года не снимая. «Жена моя, Марьяна». Дальше шли утешения, обещания, просьба держать замок до его возвращения и постскриптум, где муж писал, что задержится на полгода и деньги на гарнизон придут с поверенным. Я перечитала письмо дважды, потому что привычка проверять каждую строку на фальшь появилась у меня на второй год осады, когда поставщики начали путать мешки. Привычка осталась. Привычка спасала.
Я подвинула к себе хозяйственную книгу, открыла чистую страницу и начала записывать: дату, когда письмо пришло, кто вручил, какая печать, какие духи, сколько слов в обещании прислать деньги. Каждое слово в строчку, как учила меня Ирма Тихо, чтобы потом никто не мог сказать, будто я выдумала. За стеной загрохотала телега. Я подошла к окну.
К воротам подъезжала драконья ставка. Знамя несли сложенным, и от этого оно казалось тяжелее, чем на ветру. Велет должен был приехать через полгода, а у ворот стоял Радан Крей, генерал, который три года держал оборону северного крыла и которого я видела только через бойницы.
Я успела надеть чистый передник, приколоть волосы и спрятать письмо в переплет хозяйственной книги, между страницами про овес и керосин, прежде чем постучали. Стук был сухой, военный, в три удара.
— Хозяйка, — сказала Ирма из-за двери, и по тому, как она не зашла сама, я поняла, что у двери стоит чужой.
Я открыла. Радан был выше, чем я запомнила его по бойницам. Руки у него были холодные, когда он положил знамя к моим ногам на пороге. Не бросил, положил. Ткань коснулась моих сапог, и от нее пахло гарью и чужим дымом.
— Война выиграна, — сказал он. Голос ровный, без победного звона. — Твой муж жив, Марьяна. Едет сюда. С поверенным и казначеем.
Я не стала поднимать знамя сразу. Сперва посмотрела на Радана в глаза, потому что три года учишься читать лицо сквозь прорезь шлема, и увидела, что он не врет, но и не говорит всей правды. Между бровей у него лежала складка, которую я знала: так у него бывало, когда новость нужно нести, а не сообщать.
