Современный мир был лабиринтом из стекла и бетона, идеальным укрытием для тех, кто жил в тени. Мирела ступала по его улицам, чувствуя себя комфортно под покровом ночи, в этом шумном и равнодушном к древним мифам мире. Люди вокруг неё верили в вампиров, которых им показывали в кино: бледных аристократов в бархате, что превращались в летучих мышей и спали в гробах, боясь распятий. Наивные выдумки. Кресты были не опаснее, чем распятия в деревенской церкви 1732 года. Чеснок? Обычный сильный запах, раздражающий чувствительное обоняние. Сон в гробу? Глупость.
Единственная реальная угроза исходила от солнца. Мутаген, что держал её тело в состоянии вечной, холодной молодости, распадался при контакте с ультрафиолетом. Вот почему рассвет всегда был для детей ночи сигналом к отступлению в тень. Большие города манили их своим гулом, но жизнь там была тяжела. Люди не знали, что родоначальники их страхов чудовищно чувствительны к ультразвуку. Мегаполис – это какофония невидимых звуков, ад для тонкого слуха вампира. Поэтому девушка часто держалась окраин, парков, тихих пригородов – там, где гул города стихал, а ночь по-настоящему становилась тёмной.
Мирела была красива той хищной, мрачной красотой, что притягивала мужчин, словно мотыльков к огню. Она редко охотилась на женщин, не нападала в тёмных подворотнях. Она была изощрённым хищником, выбирающим лёгкую добычу – одиноких мужчин. Её охота была искусством обольщения. Под предлогом потерянного пути, сломанной машины или просто ночного кутежа она оказывалась с жертвой наедине, где-то за пределами чужих глаз. Мужчины вели себя предсказуемо – пленялись её взглядом, её улыбкой, её обещанием незабываемой ночи. А дальше в ход шло древнее оружие. Стоило ей склониться к шее жертвы, как из её дёсен выдвигались острые клыки. Не две пары, как в дешёвых романах, а в два ряда. Передние, чуть длиннее, нужны были для прокола плоти. А вот за ними, тонкие и острые, как иглы змей, выделяли паралитический токсин. Этот яд был ключом к её «гуманной» охоте.
Он расслаблял мышцы, не давая крови брызнуть фонтаном, вводил жертву в состояние наркотического транса, заставляя чувствовать эйфорию, а не боль. Девушка пила ровно столько, сколько нужно было ей для поддержания своей вампирской сути, а затем оставляла обессиленную, но живую жертву, не оставляя ни следа. После такой ночи они просыпались смутно помнящими о красивой незнакомке, но неспособными вспомнить, что именно между ними произошло. Так Мирела выживала в двадцать первом веке. Вампиризм был для неё не культом, а образом жизни, вечным балансированием между голодом и необходимостью оставаться незамеченной в мире, который давно перестал верить в монстров.
