Крыша нагревалась весь день.
Оливия сидела на самом краю, свесив ноги в пустоту, и чувствовала, как дранка медленно отдаёт тепло в её ладони. Днём здесь можно было обжечься — она обжигалась, когда была маленькой, бегала босиком, не глядя под ноги. Мать смазывала волдыри гусиным жиром и ругалась без злости, устало. Сейчас доски уже остывали, и только в щелях между ними, где мох пробился серо-зелёными подушечками, держалось что-то живое, тёплое, почти пульсирующее.
Мох шуршал под пальцами. Оливия надавила — мягко, потом сильнее, — и подушечка лопнула, выпустив коричневую влагу. Она вытерла руку о штаны, не глядя.
Внизу мычала корова, требовательно, с надрывом. Мать ещё не доила — задержалась у соседей, или отец велел не ходить в хлев до темноты, или просто забыла. В последнее время мать часто забывала. Стояла посреди двора с пустым ведром и смотрела в одну точку, пока кто-нибудь не окликнет.
Оливия не окликала.
Она смотрела в небо.
Оно было густо-синим, почти чёрным у зенита, но к горизонту выцветало до цвета старой холстины, которую мать отбеливала на солнце, а потом забывала снять с кольев, и ткань висела неделями, серая, никчёмная, пропитанная дождём. Первые звёзды выступали робко, по одной, будто пробовали воду. Оливия знала их имена — отец показывал, когда она была маленькой и ещё помещалась у него на плечах. Пастух, Колесница, Вдова. Звёзды не улетали. Звёзды не писали писем.
Она вцепилась пальцами в край крыши так, что побелели костяшки.
Ветер трепал волосы, выбившиеся из косы. Надо было заплести туже, но утром она торопилась — хотела успеть в поле до жары, а потом оказалось, что жары и не будет, небо с утра затянуло, и отец сказал: «Дождь к вечеру». Дождь не пришёл. И жары не было. Был этот серый, тягучий, бесконечный день, который никак не кончался, и только крыша к вечеру нагрелась — единственное тёплое пятно во всём остывающем мире.
Она не заметила, как начала раскачиваться.
Чуть-чуть, едва заметно — вперёд-назад, в такт дыханию. Или не дыханию. В такт мысли, которая крутилась в голове уже который день, но никак не оформлялась в слова. Мысль была липкой, как патока, и такой же сладкой, от неё сводило зубы. «А вдруг он сегодня прилетит?»
Точка в небе появилась справа, со стороны Столицы.
Оливия замерла.
Дракон был слишком далеко — не разобрать ни цвета, ни размера. Чёрный? Серый? Каменный? Томас писал, что его форма теперь железная, но железо в сумерках тоже чернеет. Она вглядывалась, пока не защипало в глазах, и всё равно не могла понять. Точка двигалась ровно, без рывков, уверенно — боевой дракон, не учебный, не курьерский. У боевых другой почерк. Томас писал: «Я научился читать след в небе. По тому, как дракон держит крыло, я знаю, ранен он или просто устал».
