Для всех я умер
Приглушенный смех входил в сознание Матвея мягко, как нож в раскисшее сливочное масло. Потом он сменился бормотаньем. Даже не бормотаньем, а гулом, в котором невозможно разобрать ни единого слова. И снова – смех. Он доносился откуда-то издалека, и, кажется, сверху.
Дрожащие веки тяжело поползли вверх, словно на них окаменела каждая ресница. Матвей хотел закричать: «Помогите!» вслед тающему разговору. Но вместо крика из груди вырвалось свистящее шипение. Тело саднило во всех местах одновременно. Острая боль молнией вспыхивала на затылке, пускала корни по всей голове, добиралась до висков и там гасла.
Но от этой же боли сознание медленно оживало. Матвей лежал на боку, носом уткнувшись в землю, с неестественно вывернутой и подогнутой под живот рукой. Что с ним? Сломан позвоночник? Парализовало? Так, без паники! Матвей осторожно качнул ступнями. Все отлично! Работают! На всякий случай пошевелил пальцами правой руки. Норм! Теперь левая. Матвей аккуратно, насколько это было возможно, перекатился на спину и тут же отчаянно взвыл. Адская боль прошила руку от запястья до плеча. Кажется, вывих. Наверное, если бы был перелом, он бы наверняка потерял сознание. Матвей попытался привстать, опершись о здоровый локоть, но неуклюжая попытка отозвалась новой вспышкой боли.
Матвей снова растянулся на неровной прохладной поверхности. Так, надо попробовать мыслить логически. Не подвешен за ноги, уже хорошо. Значит, глазные яблоки не раздуются и не выпадут из орбит, почерневшая голова не отечет до размеров футбольного мяча, и он не умрет от кровоизлияния в мозг, если раньше не захлебнется в собственной рвоте.
Судя по тому, что он не привязан, его в принципе не планируют пытать и не хотят кому-нибудь скормить, например, голодным свиньям. Хотя, конечно, нельзя утверждать наверняка. Нет, он лежит. Очевидно, что не в постели. Тело Матвея обволакивало что-то мягкое, но не сказать, что уютное, голыми руками и шеей он ощущал что-то склизкое. Явно не матрац. Скорее, мох или глина. А может, и то, и другое.
Он жив – и это главное! Но что-то было не так. Что-то, что угнетало сознание, мешало надеяться на лучшее. Что-то, от чего и без того слабое дыхание становилось еще тяжелее. Точно. Это был запах! Не запах, а невыносимая вонь. Смрад! Матвей почувствовал себя носком на ноге у бомжа из электрички, после которого «ароматический шлейф» из мочи, давно немытого тела, нестиранной одежды и гниющих рук еще долго держится в воздухе.
Даже нет, воняло гораздо сильнее, и от этой вони становилось жутко. Это было что-то удушающе сладкое, вперемешку с запахом прокисшего молока и плесени. Как будто рядом сдохло то, что когда-то бегало на четырех лапах. А может, и ходило на двух ногах. Едкий смрад расплавленной резиной впитывалась в кожу. Матвей принялся жадно хлебать воздух ртом, лишь бы не дать этой отраве добраться до носа. Но растворенные в темноте токсины застревали в горле и, прежде чем провалиться в желудок, вызывали приступы тошноты.
