Дом свидетелей не горел. Позже в отчётах напишут именно так, хотя от окон тянуло жаром, на ступенях плавилась фотоплёнка, а люди в зале кричали, что видят огонь.
Мирон Вельский стоял у стены, прижав к груди деревянную кассету с 12 стеклянными пластинами. На каждой была одна и та же комната, снятая с разных углов. Только люди менялись местами. В первом негативе седой мужчина сидел у окна, во втором – лежал на полу, в третьем – никогда не входил в дом. Эмульсия оставалась целой. Ложь находилась не на стекле, а в тех, кто на него смотрел.
– Их надо вывести, – сказал Мирон.
У дверей женщина в сером форменном платье проверяла список. Она была моложе, чем станет на всех поздних фотографиях, и уже говорила голосом человека, привыкшего превращать страх в распоряжения.
– Они не помнят, где выход.
– Выход там же, где был час назад.
– Для половины зала за дверью река. Для остальных – больничный коридор. 7 человек уверены, что дверь ведёт в их квартиру.
Мирон поставил кассету на стол. Бумажные карточки рядом менялись прямо под ладонями сотрудников. В графе «родство» появлялись и исчезали слова: брат, муж, сосед, врач. Одно имя повторялось чаще других, но каждый раз относилось к другому человеку.
В центре зала стояла установка из 2 совмещённых рам. Её создавали для того, чтобы один свидетель мог временно удержать воспоминания другого, пока оригинальные документы находились под угрозой. Никто не рассчитывал, что память начнёт искать удобные связи сама.
Из-за перегородки донёсся детский голос:
– Дядя Мирон, вы обещали, что мама меня вспомнит.
Он закрыл глаза. Девочка называла его дядей 3 часа. До эксперимента они не встречались.
– Я обещал вывести тебя отсюда.
– Это не то же самое.
– Знаю.
Женщина в сером подошла ближе.
– Внешний контур перестал узнавать район. Если феномен выйдет за площадь, к утру у города будет несколько несовместимых биографий.
– Тогда отключите рамы.
– Уже пробовали.
Внутри установки кто-то сделал снимок. Вспышка была белой, хотя электричество в доме отключили 19 минут назад. На полу проявились мокрые следы босых ног. Они вели к Мирону, но принадлежали людям разного возраста: маленькая пятка, мужской ботинок без подошвы, узкая женская ступня.
– Он собирается вокруг вас, – сказала женщина.
– Не вокруг меня. Через меня.
– Разницы больше нет.
Он понимал, что она права, и ненавидел её за это ровно настолько, чтобы ещё сохранять ясность. До начала опыта Мирон добровольно согласился стать временным носителем 18 свидетельств. Он подписал каждый лист. Согласился на 40 минут, медицинское наблюдение и обязательное возвращение памяти владельцам. Теперь в нём жили чужой страх воды, чья-то привычка считать ступени, любовь к женщине по имени Тася, которую он никогда не видел, и вина за аварию на мосту, случившуюся за 5 лет до его рождения.
