1. Слёзы
Она была девочкой, которая смеялась слишком громко. Рыжие косички, веснушки, фотография, где она смотрит в объектив так, будто жизнь только что подарила ей щенка. Эта девочка умерла раньше, чем её тело.
После той ночи она перестала смотреть в зеркало. Родители сказали: «Никому не рассказывай». Её спрятали дома, как сломанную куклу. Она научилась ходить тихо, говорить тихо, плакать тихо. Слёзы стали её языком. Плакала, когда мать сказала: «Поздно, доченька. Перетерпи». Плакала, когда родился он - маленький, красный, с пальцами меньше её мизинца. Он сжал её палец, и она заплакала снова. Не от любви. Ещё не от любви. От ужаса: теперь она не сможет просто исчезнуть.
Она назвала его так, чтобы в имени не было ничьей тени. Прижимала к груди и шептала: «Ты мой свет». А про себя добавляла: «Прости меня за этот свет». Она не могла объяснить, за что просит прощения. За то, что он появился из боли. За то, что его лицо было напоминанием. И ненавидела себя за это - потому что он был просто ребёнком. Он не выбирал, из какой тьмы ему выходить.
Она проверяла, дышит ли он, по десять раз за ночь. Не умела быть спокойной матерью. Умела быть матерью, которая боится. Она плакала, когда он первый раз улыбнулся, сделал первый шаг, принёс пятёрку. Стояла на утренниках в заднем ряду и улыбалась, а слёзы текли по улыбке, как вода по трещинам в старой плотине. Другие думали: «Какая чувствительная». Никто не знал, что она плачет оттого, что он живой. А та девочка с косичками - нет.
Днём она варила суп и гладила рубашки. Ночью садилась на кухне, включала воду и плакала в полотенце. Тихо. Долго. Так, чтобы он не проснулся. Иногда доставала фотографию, гладила пальцем стекло и шептала: «Прости». Не ему. Ей. Себе. Той, которой больше нет.
Она любила его так, что это ломало кости. И ненавидела себя за каждый момент, когда он напоминал ей о той ночи. Он был её сыном. И он был её раной. Одно и то же лицо. Одно и то же дыхание. Один и тот же свет.
Его первой памятью были не игрушки и не голос, зовущий по имени. Первой памятью были слёзы.
---
2. Правда
В семнадцать он уже знал всё. Потому что соседи не умеют хранить тайны, а школьные сплетни ползут быстрее тараканов по кухне. Его мать изнасиловали в тринадцать. Ей не поверили. Или поверили, но сказали: «Сама виновата, короткая юбка, поздно гуляла». Её выгнали из школы. Родители, набожные и стыдливые, спрятали её в квартире, как вещь с дефектом, как сломанную куклу, которую стыдно показать гостям. Она хотела сделать аборт, но было поздно. Или не хватило денег. Или смелости.
