В далёких глубинах зиждилось нечто. Его глаза были связаны символами – начертаниями, которые не смогли бы осознать даже ведуны древности. Среди людей ходили слухи о месте, где томилось чудовище. Но у него не было представления ни времени, ни о пространстве.
Форму чудища нельзя было сравнить ни с одним живым существом. Это были даже не щупальца – некие отростки, похожие на живое дерево. Конечности сплетались вокруг забывчивых путников, словно корни. На их краях виднелись маленькие игольчатые отростки: они впивались в жертв, умножая боль от переломов. Эти края высасывали из тела все живительные соки.
Путники появлялись там редко: нормальной тропы не существовало. Лишь паре удачливых дураков удалось выжить после встречи с Этим, но они остались травмированы на всю жизнь. Именно они и пустили слухи о чудище – слухи, живые по сей день.
Свет струился через запотевшее окно. В помещении работали все роторы. Стоял гул, который иногда вырывался наружу через приоткрытую дверь, когда слесарь выходил покурить электронную сигарету. На поясе у него висело несколько сумок, куда он складывал инструменты для ремонта механизмов. Всё было аккуратно разложено по отделениям, а сами сумки стянуты прочными ремнями – они напоминали кожу, но на самом деле были синтезированы из крепкого карбонового полимера.
Среди остальных сотрудников компании он почти не выделялся. Немного сутулился, но был крепко, по-спортивному сложён. Его имя было выбито на бейдже с серебряной каёмкой: «Иван Смыслов. Старший слесарь».
Фамилия звучала многообещающе – вот только он сам иногда не понимал, в чём смысл его работы. В собственных трудах он смысла не видел. То начальник приказывал где-то вывернуть шестерню, чтобы механизм дал сбой, то, наоборот, поставить её на место – чтобы всё “починилось” и снова работало как часы.
Немногие из тех, с кем он работал, прозвали его «репаратором». Хоть в их устах это и звучало сладко, у него самого прозвище не вызывало духовного подъёма – лишь горечь. Он понимал, что не всегда его действия приводили к положительному результату.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды, осенним днём, когда начали опадать листья, один из механизмов не стал издавать странный урчащий звук, похожий на ропот. Иван решил взглянуть на него и сильно удивился.
На следующий день он уволился, заперся в квартире на Московском проспекте и время от времени разговаривал со стеной. Из пыльного окна доносился тот же глухой звук, что и из механизма на его бывшей работе, а иногда в комнате клубился пар от сигареты.
