В Последнем переулке, там, где стены домов почти смыкаются друг с другом, а фонари зажигаются только для тех, кто знает дорогу, стояла мастерская, которой не было на картах. Ее вывеска, потрескавшаяся от времени, гласила просто: «ЧАСОВЩИК». Но те немногие, кто находил ее дверь, приходили сюда не для того, чтобы узнать время. Они приходили, чтобы его вернуть.
Лира знала это лучше кого бы то ни было.
Она сидела на скрипучем табурете, заваленном стружкой, пахнущей временем – не просто древностью, а чем-то большим: ароматом старой бумаги, ладана и первой зимней свежести. В мастерской царил вечный вечер. Его освещали не лампы, а десятки, сотни циферблатов. Они мерцали в полумраке, как светлячки, запертые в стеклянных колбах. Одни тикали размеренно и громко, словно шаги великана. Другие стрекотали, словно сверчки. Третьи молчали, и их тишина была самой громкой из всех звуков.
Но Лира уже научилась слышать не это.
Она провела пальцем по полированной поверхности большого дубового стола и подняла палец к узкому лучу солнца, пробивавшемуся сквозь запыленное окно. Пылинки закружились в золотом свете, и Лира уже не видела просто соринки. Она видела моменты.
Вот – серебристая крупинка, это смех ребенка, впервые увидевшего море.
Вот – темно-багровая, почти черная: капля горького сожаления о несказанном слове.
А вот – легкая, переливающаяся, как крыло стрекозы: вздох влюбленных на закате.
Здесь не чинили механизмы. Здесь исцеляли саму ткань Времени.
Ее взгляд упал на старые карманные часы, которые Мастер дал ей накануне. Они были холодными и безжизненными. Но когда Лира прикоснулась к ним, прикрыв глаза, она увидела не сломанные шестеренки. Она увидела старика, который ронял их, получая извещение с фронта о сыне. Увидела, как часы упали на каменный пол, и крошечная трещинка прошла не по стеклу, а по самому моменту, заморозив его в вечном падении, в вечном ожидании горя.
– Не торопись, – раздался спокойный голос за ее спиной. Мастер Эфемерус стоял в дверном проеме, и его седая борода казалась скоплением лунного света в сумерках мастерской. – Время не любит суеты. Его нельзя заставить. Его можно только уговорить.
Он подошел и взял часы из ее рук. Его пальцы, исчерченные тончайшими морщинами, похожими на часовые чертежи, коснулись циферблата.
– Мы не стираем боль, девочка, – сказал он тихо, и его слова сливались с тиканьем окружающих их часов. – Мы не вырываем страницы из книги. Мы просто… аккуратно заклеиваем разрывы. Чтобы история могла читаться дальше.
Он достал из жилетного кармана не отвертку, а тонкий, похожий на иглу инструмент, конец которого светился мягким голубым сиянием. Словно прикасаясь к живой ране, он ввел острие в трещину на часах. Раздался едва слышный вздох – не механический, а будто бы сам воздух с облегчением выдохнул. Стекло срослось. Но главное – Лира почувствовала, как в комнате рассеялась невидимая тяжесть, которую она раньше даже не замечала.
