Глава первая. Та, что говорит с тишиной
Снег в том году выпал рано, словно сама зима торопилась укутать землю в белый саван, чтобы скрыть от посторонних глаз всё, что случилось в деревне на краю Великого леса. Сначала мороз сковал грязь на дорогах, превратив её в камень, а потом с неба посыпались густые, тяжёлые хлопья, которые шли двое суток без перерыва. Они заровняли тропы, приглушили звуки и укрыли толстым слоем крыши домов. Для деревенских эта зима стала самой обычной — время точить ножи, чинить упряжь и рассказывать долгими вечерами сказки у печи. Но для той, кого они сами изгнали прочь, эта зима стала первой в жизни, которую она встречала в полном, звенящем одиночестве. Вокруг неё теперь был только лес, и в этом лесу ей предстояло либо укорениться, как дереву, либо исчезнуть бесследно, как утренний иней.
Её звали Мирра, хотя имя это уже почти стёрлось из памяти людей, оставшихся за частоколом деревни. Чаще всего, вспоминая её в пересудах, они говорили «эта», «ведьма» или «лесная девка». Но в самом имени Мирра было столько света, сколько она сама несла в мир, сама того не желая и не требуя ничего взамен. У неё были глаза цвета густого лесного мха, в которых, казалось, навсегда поселилось тихое удивление перед красотой мира. Волосы, русые с медным отливом, она заплетала в свободную косу, которая часто распускалась, и тогда пряди обрамляли её лицо, делая её похожей на лесной дух, случайно принявший человеческий облик. Она была высокой и тонкой, но не болезненной, а гибкой, как молодая рябина. Двигалась Мирра плавно, почти неслышно, и даже хруст веток под её ногами казался частью какой-то особой, ведомой только ей мелодии. Но главное, что поражало всякого, кто осмеливался задержать на ней взгляд — это исходившее от неё тепло. Не тепло тела, а какое-то внутреннее свечение, душевность, которая проявлялась в каждом жесте, в повороте головы, в том, как она бережно касалась замёрзших цветов или поправляла сбившееся крыло у раненой птицы. Эта душевность и погубила её в глазах людей, потому что они не могли понять, как можно быть настолько доброй к миру, не требуя платы. А всё, что непонятно, пугает, и страх быстро превращается в злобу.
Всё началось прошлой весной, когда дожди шли три недели подряд, и река вышла из берегов, затопив нижние поля. Тогда у старостиной коровы случился выкидыш, а у мельника скисло всё зерно. Нужно было найти виноватого, и взгляды, подогреваемые страхом и самогоном, обратились к той, кто жила на отшибе, собирала странные травы и никогда не ходила в общий храм. К Мирре. Она ведь разговаривала с животными, и те её слушались. Она знала, какая трава снимет боль, а какая, добавленная в молоко, не даст ему скиснуть в жару. Она могла остановить кровь, просто приложив ладонь и прошептав несколько слов. Это был её дар, такой же естественный, как дыхание. Она не считала это колдовством. Это была просто наука понимания, язык мира, который она слышала с детства. Но для деревенских это было ведовство, и когда над деревней сгустились тучи несчастий, их страх нашёл выход. Они пришли к её дому с факелами, не слушая объяснений. Они кричали, что она навела порчу, что она сношается с лешими и доит змей по ночам. Их лица, искажённые ужасом и ненавистью, в свете факелов были страшнее любых чудовищ, которых могло бы породить её воображение. Мирра стояла на пороге, прижимая к груди узелок с травами, и пыталась объяснить им про гнилую воду в колодце, про больную печень у коровы, но её голос потонул в визгливом хоре проклятий. Староста, боязливо крестясь, бросил в неё камень. За ним полетели другие. Камень рассёк ей бровь, и тёплая кровь залила глаз, окрасив мир в красный цвет. И тогда Мирра побежала. Она бежала не разбирая дороги, сквозь крапиву и кусты шиповника, слыша за спиной торжествующий вой толпы, которая радовалась, что изгнала зло. Она бежала до тех пор, пока крики не стихли, а лес не сомкнулся за её спиной стеной, отрезав её от прошлой жизни. Так она стала изгоем. Так чародейка отдалилась от мира людей и шагнула в мир деревьев и зверей.
