Объявление о наборе прокатилось по нашему городу как порыв свежего воздуха. Золотые буквы на чёрном пергаменте сияли на каждой площади, у каждого фонтана, у входа в каждый магазин:
«Королевская Академия Магических Искусств (КАМИ) открывает набор учеников с высокими магическими способностями. Количество мест ограничено. Набор длится пять дней. Приём заявлений — только в этот срок.»
Наш городок был зауряден до скуки. Узкие брусчатые улочки, вымощенные неровными камнями; кошки спали на черепичных крышах, продавцы лениво перекликались на рынке. Двухэтажные домики из тёмного камня с покосившимися дымовыми трубами; деревянные ставни, выцветшие от дождя и солнца; железные ворота, ржавые от времени; фонари, которые зажигали лишь с наступлением сумерек.
Барон Дюпре правил здесь уже двадцать лет — строго, но «справедливо», если не считать тех, кто стоял ниже по статусу. Его герб — золотой фазан на тёмно-синем фоне — висел над входом в поместье; люди склоняли головы, когда он проезжал по главной улице в карете, запряжённой чёрными лошадьми.
Для юной девушки здесь почти не было жизни. Никаких салонов, балов или приёмов — только четырёхстенные комнаты баронского дома и сад. Даже сестра, несмотря на таланты и лучшее образование, никуда не могла пойти: городок слишком мал, слишком зауряден, слишком ничтожен для благородной леди. Единственное развлечение — сидеть у окна и смотреть на проезжающие кареты, мечтая, что за пределами есть что-то большее.
Аланию сразу стали готовить в Академию. В тот же день мать приказала швеям сшить три новых платья, гувернантке — добавить ей три часа занятий магией. На столе лежала карта столицы с маршрутами до Академии, списками приближённых принца и заметками о «приемлемых манерах для брака с высшей знатью».
Ну конечно — главное в жизни девушки, по их мнению, удачно выйти замуж.
А мне оставалось молчать и не вмешиваться в семейные разговоры. Почему? Потому что отец нагулял.
Кто меня родил — я не знала: горничная, танцовщица из соседнего города, кто-то, кого отец не помнил после вина. Он признал меня, и его жене — баронессе с холодными глазами и идеальной осанкой — пришлось сказать, что это её ребёнок, чтобы не опозорить род. Важнее приличия, чем правда.
