Глава 1. Печать на ладони
Свечной огарок оплыл мне на пальцы, и я слизнула горький стеарин, не отрываясь от записи.
- Мальчик, кузнец, рваная рана голени, шов шелком, повязка с мазью из коры, - шептала я, выводя последнюю букву. - На полях...
- Не плакал, только кряхтел, - подсказала Лира из-за моего плеча.
Я услышала шаги в коридоре и узнала их раньше, чем дверь открылась. Тяжелые, ровные, привыкшие, что им открывают раньше, чем постучат. Мира Ольс ходит боком, прижимая ключи к груди, шуршит и извиняется за то, что идет по моему дому. Это были другие шаги.
Запястья кольнул холод. Тонкий, злой, знакомый. Я опустила серебряную иглу в плошку с уксусом, вытерла пальцы о передник и закрыла книгу записей на середине строчки. Лира выпрямилась - четырнадцать лет, босые ноги на холодном полу, руки стиснуты на спинке табурета.
- Иди к себе, - сказала я не оборачиваясь.
- Госпожа...
- Иди.
Она ушла бесшумно, но дверь в коридор оставила неплотно. Я слышала, как она встала за косяком, как я и думала. Я бы на ее месте сделала то же.
Я встала, одернула серое платье - простое, без кружева, без родового шитья, в котором меня вычеркнули из храма - и пошла к двери сама. Целитель не бегает от пациента. Даже если пациент сломал ему жизнь.
- Войди, - сказала я двери.
Он не вошел сразу. Переступил с ноги на ногу, медленно выдохнул - держал зверя у порога, - и только тогда открыл дверь. Холод в моих запястьях стал глубже, точно кто-то сунул руки в ледяную воду.
Северин стоял в дверях в дорожном плаще, без стражи, без печати на груди, без капюшона с родовой вышивкой. Просто мужчина, который слишком долго не ел и слишком хорошо это скрывал.
- Я не за тобой, - сказал он первым. Голос сел. Не от холода - от голода.
- Я знаю, - ответила я, не двигаясь. - Ты пришел за своей кровью.
Он дернулся, будто я ударила. Я не ударила. Я просто назвала цену вслух, в собственном доме, за собственным столом, где на странице осталась запись о мальчике-кузнеце.
- Ты слышишь меня через три улицы, - продолжила я. - А я чувствую, когда ты голоден. Садись.
Я указала на табурет у двери - самый дальний, на котором сидят ученицы, пока я объясняю, как держать иглу. Не на стул у камина. Не на лавку в приемной. Северин посмотрел на табурет, потом на меня. Я видела, как в его глазах мелькнуло прежнее - приказ, нажим, желание сказать "довольно" так, чтобы я подчинилась. И как это ушло, сломанное о запах уксуса и сухой коры.
Он сел.
Я подошла к шкафу, достала банку с сушеным зверобоем, чистую марлю, флакон с кровоостанавливающей настойкой - той самой, что варю каждую неделю. Разложила на столе ровно так, как раскладываю перед операцией. Мои руки не дрожали. Его дрожали, и он спрятал их под плащ.
