Свобода пахла сыростью и страхом.
Юлия стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как дождь превращает ночную Москву в размытую акварель. Капли ползли по грязному стеклу, сливаясь в кривые ручейки, и она следила за ними взглядом, словно в этом бессмысленном движении можно было найти хоть какой-то порядок, хоть какой-то смысл. За спиной, в полумраке убогой трехкомнатной квартиры, тикали старые советские часы — громко, настойчиво, как метроном отсчитывающий время до чего-то неизбежного.
Три дня. Всего три дня прошло с той ночи. С бала, взрывов, побега. С последнего взгляда Алефа — неподвижного, тёмного, полного обещания, которое жгло сильнее любого огня. Юлия машинально потянулась к левому запястью, нащупала знакомую выпуклость шрама, провела по нему пальцем. Старая детская травма. Когда-то давно, в другой жизни, она упала с велосипеда и разодрала руку о ржавую проволоку. Мама кричала, мазала зелёнкой, целовала в макушку. «Моя девочка такая неуклюжая».
Сейчас она не знала, осталась ли в ней хоть что-то от той девочки.
— Юль, — голос Льва за спиной был осторожным, почти просительным. — Попробуй хоть немного поспать. Завтра будет тяжёлый день.
Она не обернулась. В отражении стекла видела его силуэт — сутулые плечи, взъерошенные волосы, руки, безвольно висящие вдоль тела. Лев выглядел измученным. Хорошо. Пусть знает, каково это — быть использованным.
— Завтра, — повторила она медленно, пробуя слово на вкус. — А послезавтра? Через неделю? Лёв, ты вообще понимаешь, что мы сделали? Мы не сбежали. Мы просто сменили одну клетку на другую. Только вместо золота и бархата здесь... — она обвела рукой тесную комнату с облупившимися обоями, старой мебелью, пятнами сырости на потолке, — ...это.
— Здесь мы в безопасности, — он сделал шаг ближе, но не решился коснуться её. — У них есть ресурсы. Связи. Они знают, как бороться с Сеятелями. Это не...
— Ресурсы для чего, Лёв? — она резко обернулась, и он вздрогнул от того, что увидел в её глазах. Не слёзы. Не страх. Холодную, выжигающую ярость. — Для новой жизни? Или для войны, в которой я — боеприпас? Ты слышал, как они говорят о нас? «Актив». «Материал». «Объект». Я для них не человек. Я — оружие, которое ещё не научилось стрелять.
Лев открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Юлия видела, как работают мышцы его челюсти, как он судорожно сглатывает, как бледнеют костяшки пальцев, сжимающихся в кулаки. Хорошо. Пусть чувствует хоть каплю той боли, что жгла её изнутри каждую минуту с момента того страшного откровения в зимнем саду.
