Жара стояла такая, что само понятие времени, казалось, расплавилось и потекло по раскаленным стенам панельной девятиэтажки густой, тягучей патокой. Июльский полдень в этом спальном районе был не просто временем суток — это было стихийное бедствие. Солнце висело в белесом от смога небе, как огромный раскаленный пятак, и, казалось, намертво застряло в зените, не желая двигаться к спасительному вечеру. Воздух, тяжелый и плотный, был пропитан запахом плавящегося асфальта, горячей пыли и того особенного, сладковато-гнилостного аромата, который источают переполненные мусорные баки на заднем дворе. Окна во всем доме были распахнуты в тщетной, отчаянной попытке создать хоть какой-то намек на сквозняк, но вместо ветра в квартиры вливалась лишь вязкая, почти осязаемая субстанция, в которой смешались выхлопные газы с соседнего проспекта, сигаретный дым многочисленных балконных курильщиков и далекая гарь от лесных пожаров, что уже вторую неделю полыхали где-то за городом. Лето вступало в свою самую беспощадную фазу, и город плавился, словно брошенная на солнце шоколадка.
Паша лежал на диване. Лежал он на нем седьмой день подряд, и за это время между его телом и продавленными пружинами старого ложа установилась почти мистическая связь. Этот диван, помнивший еще времена Советского Союза и обитый тканью с выцветшим узором, отдаленно напоминавшим то ли психоделические грибы, то ли лишайники на коре древнего дерева, принял форму его тела с покорностью старого слуги. Каждый изгиб позвоночника, каждая впадина, каждый выступ ключицы и тазобедренного сустава были зафиксированы продавленным поролоном, словно гипсовым слепком. За семь дней их симбиоз достиг такого совершенства, что теперь, когда Паша делал редкие и вынужденные движения, чтобы, скажем, перевернуться на другой бок или дотянуться до очередной банки, диван издавал возмущенный скрип, словно негодуя на то, что его покой нарушен. В комнате царил особый, кладбищенский полумрак. Задергивать шторы требовало усилий, на которые он был не способен, а те занавески, что висели на карнизе уже лет пять без стирки, были задернуты лишь наполовину. В результате пространство было расчерчено полосами мутного, дрожащего от жары света и глубокой, пыльной тени.
В этом желтоватом мареве, словно души невинно убитых пылесосом микроорганизмов, неспешно и величаво кружились пылинки. Они танцевали свой медленный, грациозный танец в потоках воздуха, поднимаемых его редким дыханием, и Паша следил за ними мутным, остекленевшим взглядом. Семь дней — срок достаточный, чтобы привыкнуть к чему угодно. Он привык к вони собственного немытого тела, к липкой пленке пота, покрывавшей лоб и грудь, к саднящему ощущению во рту, к постоянному звону в ушах и к этому сюрреалистическому балету пыли. Его темно-русые волосы, когда-то довольно густые и даже красивые, теперь свалялись в неопрятные колтуны, напоминавшие войлок, и торчали в разные стороны, как иглы дикобраза, пребывающего в глубокой печали. Лицо, некогда бывшее довольно приятным и даже привлекательным (во всяком случае, так говорила Аня), теперь приобрело тот специфический серо-зеленый оттенок, который бывает у людей, слишком близко и надолго познакомившихся с дном дешевой пивной бутылки и слишком далеко ушедших от таких базовых понятий, как свежий воздух, гигиена и здоровый сон. Щетина, которую он не брил, была неровной и клочковатой, придавая ему вид человека, объявленного в розыск и живущего на нелегальном положении в собственной берлоге. Одеждой ему служила растянутая, до безобразия грязная футболка с полинявшим логотипом рок-группы, название которой он уже и сам с трудом мог вспомнить, и семейные трусы в неопределимую, блеклую клетку. В комнате стоял тяжелый, застоявшийся дух. Это был сложный, многослойный аромат, в котором опытный нос мог бы различить ноты застарелого пота, прокисшего пивного сусла, остывших окурков, в изобилии торчащих из стеклянной литровой банки-пепельницы, и того неуловимого, кисловатого запаха, который издает грязное постельное белье, слишком долго не знавшее стирки.
