Война застала нас врасплох
И если мы очнемся снова
Вдали от места рокового
Пусть место это будет
домом!
ГЛАВА 1. Что такое мир, и есть ли он на земле?
Три года.
Три долгих года с того момента, как его изобретения перевернули мир. Три года
нападок, травли, угроз. Три года смирения, терпения и обороны. У всего есть
предел. Этот предел наступил сегодня, когда Михаил, сидя в своём кресле с
кружкой пива, в десятый раз за месяц увидел в новостях своё лицо. На этот раз
его называли «дьявольским посланником», а секта его последователей пыталась
штурмовать городское управление.
Предел
наступил тихо. Не взрывом, а щелчком выключателя где-то внутри. Чувством, что
стены дома, которые должны защищать, стали стенками аквариума, а он — рыбой, за
которой без устали следят десятки глаз.
— Хватит, —
тихо, но твёрдо сказал он пустому дому.
Алена была в
школе. Таня, уволившись с работы, проводила дни в ожидании дочери и домашних
хлопотах. В её молчании, в её усталой спине, в её избегающем взгляде читался
постоянный, невысказанный упрёк. Она винила его во всём, и он это понимал. Он
принёс в их дом не чудо, а вечную осаду.
Ежедневный
ритуал обеда стал немой пыткой. Звук её ножа по тарелке резал тишину острее,
чем любые слова. Михаил ловил себя на том, что считает её вдохи и выдохи, как
часовой считает шаги на посту. Между ними висела невидимая стена из страха и
усталости, и он не знал, как её сломать, не обрушив всё к чертям.
Браслеты на
их запястьях работали безупречно, обеспечивая защиту, но не давая покоя. Два
куба он давно слил воедино в новый, более мощный артефакт, который носил при
себе, не решаясь активировать. Сила в нём дремала, пульсируя в такт его
собственному сердцу, напоминая о том, что он больше не просто человек.
Иногда
ночью, лежа без сна, он прикладывал ладонь к холодному металлу слитого куба,
спрятанного под подушкой. От него шла слабая, едва уловимая вибрация — не
механическая, а словно отзвук далекого, мощного сердцебиения. Сердцебиения
самой планеты? Или чего-то за её пределами? Он боялся этой мысли, но не мог
отогнать. Это был не инструмент. Это был симбионт.
Михаил допил
пиво и резко поднялся. Пора что-то менять. Не мир вокруг — тот оказался
прогнившим насквозь, полным страха и алчности. Менять надо было правила. Его
внутренний мир, его «глубоко внутри», как он выразился вслух, вдруг показался
ему единственной реальной территорией. И на этой территории назревал бунт.
— Простите,
господа шпионы , мысли вслух! — бросил он в сторону предполагаемых микрофонов,
и в его голосе прозвучала едкая, накопленная за три года горечь.
