Глава первая. О том, как река решила стать морем
В те времена, о которых теперь вспоминают как о странном и дремучем сне, город Прибрежск на Оке был сыт и доволен собой. Он покоился на крутом берегу, будто исполинский кот на печке, и дымил в небо завидными, жирными дымами из труб “Прибрежскхиммаша” и “Текстильмаша”. Дымы эти были не вонючими, а сладковатыми, пахнущими деньгами и уверенностью в завтрашнем дне. Они были знаменем эпохи, когда у каждого был свой станок, свой участок работы, а по вечерам – свой столик в пивной “У Михалыча”, где пиво было густым, а колбаса отменной.
Город был пронизан светом: не только электрическим, что горел круглосуточно в цехах, но и светом человеческим. Таким светом, исходящим от полных сил мужчин в спецовках и женщин в рабочих халатах, что спешили по утрам на работу, солидно гудя, как пчелиный улей. Парки в Прибрежске были ухожены, карусели на детских площадках выкрашены в жизнерадостные цвета, а на стадионе по выходным неизменно собиралась толпа, чтобы поболеть за местную футбольную команду “Химик”, чьи победы переживались как личные триумфы.
В одной из пятиэтажек, с видом на ту самую, широкую и неторопливую Оку, жили двое, чья любовь казалась таким же неотъемлемым элементом городского пейзажа, как и заводские трубы. Артем Оранский, инженер с “Химмаша”, был человеком из той породы, что, кажется, уже не рождаются. Крепкий, с руками, способными и чертеж вывернуть, и станок починить, он носил в себе тайную вселенную и тяжкое наследство. Его отец, тоже Артем, прошедший ГУЛАГ, обладал даром видеть музыку в тишине и стихи в чертежах пулеметов. Этот дар и привлек к нему внимание людей в штатском, что привели к долгим годам в лагере за “идеологическую диверсию и создание абстрактных схем, порочащих советскую действительность”. Артем-младший унаследовал этот дар, но прятал его глубже, превратив в ночное ремесло. По ночам, когда город засыпал, он садился за стол, заваленный кипами инженерных расчетов, и выпускал на волю своих демонов – стихи и картины.
Стихи его не были похожи на другие. Он не писал о любви или о природе в привычном смысле. Он видел душу в металле. Однажды он написал целую поэму о том, как алюминиевая болванка, пройдя через станки, мечтает стать крылом самолета. А его картины… это были не картины маслом или акварелью. Он собирал на свалке ржавые шестеренки, обрезки проволоки, куски слюды и наклеивал их на фанеру, создавая поразительные коллажи. Люди, глядя на них, качали головами: “Красиво, Артем, но непонятно”. А он отвечал, улыбаясь: “Это же сны, ребята. Сны металла. Вот этой шестеренке снилось, что она солнце. А этому болту, что он дерево”. И лишь про себя думал о цене этого дара и о судьбе отца.
