Ная Рейн выдернула из разъёма красный кабель, и над грядкой погасла лампа.
Три ряда молодых побегов исчезли в темноте. На мгновение в стекле теплицы отразилось её лицо: бледное, осунувшееся, с зелёной полосой на щеке от стеллажа. Потом аварийный свет окрасил всё вокруг в тусклый янтарный.
— Северный сектор отключён, — сообщил потолочный динамик. — Жителям сектора надлежит проследовать к посадочному терминалу. Повторяю: северный сектор отключён.
Ная поставила кабель на пол и прислушалась. Теплица отозвалась гулом вентиляции, которая тянула воздух из последних работающих магистралей. В её шуме было что-то усталое, почти человеческое. Словно целая колония вздохнула и не смогла набрать воздух снова.
На Орфее рассвет всегда приходил без солнца. Светлело за плотной пеленой облаков, пропитанных пылью, а в теплицах день начинался с белых ламп. Теперь лампы гасли одна за другой. За стеклом чернели купола жилых блоков. Здесь, внутри, пахло влажной землёй, перегретой пластмассой и горьким озоном.
Ная подняла с пола блокнот и сверила номер грядки с планшетом. Привычное движение успокоило её. Номер, дата, процент всхожести. Пока записи сходились, можно было не думать о том, что завтра не будет ни грядок, ни теплицы, ни самого «завтра».
На стенном экране снова появилось сообщение колониального совета:
«Орфей признан непригодным для постоянного проживания. Из-за повреждения водного контура и отказа атмосферных фильтров безопасное пребывание после окончания эвакуации невозможно. Последний транспортный рейс “Мнемозина” покинет планету сегодня в 18:00».
Ная прочла объявление дважды. Не потому, что не поняла. Просто цифры и слова казались менее окончательными, если смотреть на них дольше.
Внизу экрана шёл список районов, где отключат тепло и подачу кислорода. Жители уже стояли в очередях у посадочного терминала. На дверях теплицы висела старая табличка: «Пожалуйста, не трогайте образцы». На её краю кто-то оставил детскую варежку.
Ная сняла варежку с ручки и положила на стол.
Ей следовало быть там, у терминала. Её эвакуационное удостоверение лежало в кармане куртки, а место в рейсе было подтверждено ещё три дня назад. Но стоило ей представить очередь, чемоданы, плачущих детей и людей, которые не знали, куда деть руки, как она находила новое дело. Проверить температуру хранилища. Перенести датчики. Пересчитать пробирки. Убедиться, что закрыты клапаны.
За эти годы Ная привыкла быть человеком, которому не нужно напоминать о других. В первый год после прибытия на Орфей половина урожая погибла из-за ошибки в составе питательного раствора. Тогда Ная провела двое суток в теплице, спасая оставшиеся ростки, и услышала от руководителя: «На тебя можно положиться». Похвала согрела сильнее, чем одеяло. Она запомнила её не как благодарность, а как инструкцию: если всем тяжело, ты должна понадобиться.
