ГЛАВА 1: Начало
Меня зовут Серёжа Воронов. Серёжа Викторович, если по паспорту, но для своих – просто Серёжка.
На дворе стоял прохладный, промозглый вечер августа 1980-го года. Солнце здесь, в Охотском море, не светило, а скорее угасало сквозь слои грязно-серой ваты. Погода была пасмурной, давящей и какой-то пронзительно одинокой. Мне всего 24 года, я дипломированный гидробиолог, и прямо сейчас я нахожусь на борту научно-исследовательского судна “Орион”.
Вокруг, насколько хватало глаз – угрюмые скалы далекого побережья, вечный, маслянистый туман над свинцовой водой и истошные крики чаек. Только что с жутким металлическим скрежетом палубная лебедка вытянула из воды кормовой трал. На удивление, у всей команды внезапно нашлись “неотложные дела” в радиорубке и на мостике, так что грязная работа по разгрузке сетей целиком досталась мне.
-Давай, Серёжка, поднажми, – бросил на ходу боцман, хлопая меня по плечу тяжелой ладонью. – Сам понимаешь, занятые мы. Капитан на ковер вызывает.
Мой дедушка, профессор Николай Воронов, тоже был с нами в этой экспедиции. Он был уже старым, медленно угасающим ученым, но всё еще упрямо цеплялся за работу и былые успехи. Вся моя семья, сколько я себя помню, была одержима океаном. Дед, отец, теперь вот я. Кажется, это у нас какое-то неизлечимое семейное проклятие.
Вздохнув, я натянул поглубже резиновый фартук и принялся разбирать улов. Склизкая, пахнущая солью и мазутом масса из глубоководных креветок, причудливых рыб и колючих морских ежей вывалилась на деревянный разделочный стол. Наше судно легло в дрейф где-то в северо-западной части Тихого океана. Охотское море – суровое, ледяное место, круглый год окутанное слепыми туманами. Советская наука регулярно гоняет сюда экспедиции, но самое жуткое здесь – это абсолютная, звенящая изоляция. Если ты находишься в его геометрическом центре, то до ближайшего живого берега будут сотни километров бесконечной темной воды или мертвых скал. Если что-то случится, никто не услышит.
Палуба “Ориона” была покрыта несмываемой смесью мазута, рыбьей чешуи и намертво въевшейся соли. Из выхлопной трубы надстройками несло жуткой смесью солярки и мокрого, ржавеющего железа. В путанице мокрых веревок я отыскал несколько макрурусов – пучеглазых страшил с длинными крысиными хвостами, парочку крупных крабов-стригунов и даже одного черного удильщика с его мертвой, обвисшей удочкой на лбу. В темноте глубин они, должно быть, выглядели как хозяева жизни, но здесь, под блеклым августовским небом, казались просто жалкими кусками плоти. Долго же я провозился с сортировкой, раскладывая образцы по ведрам с формалином. Матросы на корме вышли покурить дешевую “Приму”, и до меня долетали обрывки их хриплого разговора. Они в очередной раз костерили по матери ледяную воду, глухой край и чертову службу, из-за которой их занесло в эту глушь. Придурки, вы же сами подписали контракты ради северных надбавок!
