[ВИДЖИЛ™. Рекламный ролик AEVUM. Хронометраж 0:60.]
Тёмный экран. Голос — мягкий, мужской, без нажима.
ВОСС: Посчитайте сами. Если вам тридцать, вы уже проспали десять лет. Десять лет в темноте. Их вам никто не вернёт.
Свет. Город на рассвете — но люди уже идут, ясноглазые, бодрые, будто и не было ночи.
ВОСС: Мы научились лечить почти всё. Мы продлили жизнь вдвое. И всё это время покорно отдавали треть её — ничему. Привычке древнее нас самих.
Крупно: капсула, светящаяся изнутри мягким молочным светом.
ВОСС: Виджил — не стимулятор. Не наркотик. Это ваш собственный обмен веществ, доведённый до совершенства. Микроб-комменсал, который снимает усталость у самого истока. Никакой расплаты. Никакого долга. Просто — время.
Слоган, белым по чёрному:
ЖИЗНЬ СЛИШКОМ КОРОТКА, ЧТОБЫ СПАТЬ ТРЕТЬ ЕЁ.
ВОСС (тише): Просыпайтесь. И больше не засыпайте.
AEVUM.
За двадцать лет я выучила темноту своего города наизусть — так, как другие люди знают наизусть лица собственных детей. Своё-то я знала хуже. Лицо ребёнка меняется у тебя на глазах, а ночь остаётся ночью; в этом её милосердие и её жестокость.
В три часа я уже стояла у окна. Я всегда стояла у окна к трём — не потому что не могла лежать, а потому что лежать без сна двадцать лет учит тебя одной вещи: кровать предназначена для сна, и если сна нет, кровать становится клеткой, и лучше не давать ей этого знать. Я вставала. Я брала часы.
Часы были отцовские, механические, на потёртом ремешке, и я носила их с собой по квартире из комнаты в комнату все эти годы, как чётки. Я не смотрела, который час. Это важно понять про меня сразу, иначе ничего дальше не сложится: я не смотрела время. Время — для тех, кто спит, для кого ночь имеет длину, начало и конец. У моей ночи длины не было. Я держала часы в ладони ради тяжести и ради того, как они тикали — ровно, тупо, безразлично к тому, заснёт ли кто-нибудь в этом мире. Заводной механизм не нуждается в покое. В этом мы были родня.
Из окна моей кухни виден двор-колодец и семнадцать чужих окон. Я знала их все. Через двор и вверх — окно человека, который читал до двух; я никогда не видела его самого, только лампу под зелёным абажуром и иногда тень руки, переворачивающей страницу, и в два лампа гасла, и я оставалась без собеседника. Угловое окно на четвёртом — там до глубокой ночи дрожал синий телевизионный свет, немой и нервный, как вода на дне. Окно сестры из седьмой квартиры — она работала в смену и возвращалась в пять сорок, и в пять сорок у неё загорался свет в прихожей, горел восемь минут, ровно столько, сколько нужно усталому человеку, чтобы снять обувь, выпить воды и упасть, — и гас. Это были мои спутники. Они не знали обо мне ничего. Я знала о них всё, что можно узнать о человеке по тому, когда он позволяет себе темноту.
