Его когда‑то звали по‑другому.
Сейчас это имя утонуло вместе с берегом, где он родился.
Деревня стояла у самого моря: кривые домики, гнилые пирсы, вечно мокрые доски под ногами. Люди жили бедно и молились жадно. Не небесам – чёрной бездне под водой.
Они называли его Глубинным, шёпотом, как что‑то живое и опасное.
В старых книгах, спрятанных под половицами, было выведено другое имя – корявыми, дрожащими буквами: Галл’Тун.
Он вырос в этой сырости и соли, под крики чаек и скрип лодок. С детства ходил в море с отцом. Отец был для него всем: и учителем, и семьёй, и единственным человеком, которому он верил до конца.
Отец смеялся громко, ругался жёстко, но всегда прикрывал сына перед старейшинами, когда тот спорил или отказывался участвовать в странных ночных молитвах у берега.
– Пускай растёт нормальным, – говорил он. – Веры ему и моря хватит.
Но море вдруг стало жадным.
Сезон за сезоном улов падал. Штормы приходили чаще. За одну ночь буря забрала половину деревни и почти все лодки. Люди ходили по берегу, как по кладбищу.
В тот день отец впервые выглядел старым.
Не уставшим – именно старым.
– Они поднимут старые книги, – сказал он вечером, глядя в чёрную воду. – Я знаю этих псов. Когда им страшно – они вспоминают про Глубинного. Про Галл’Туна.
– А ты сам веришь в него? – спросил сын.
Отец промолчал. Это молчание было хуже любого ответа.
Совет собрали через два дня. В большом доме у скалы зажгли свечи, достали те самые книги – пахнущие плесенью, кожей и ещё чем‑то, от чего внутри хотелось вымыться.
Он стоял у стены, стараясь не дышать глубоко. Зал был забит: старосты, рыбаки, женщины, даже подростков позвали. В углу – его отец, ссутулившийся, с потемневшим лицом.
Староста говорил долго:
– Наши деды заключили договор с Глубинным…
– Мы забыли обеты…
– Галл’Тун забирает своё…
Слова плавали мимо, пока не прозвучало главное:
– Нужна человеческая жертва.
Воздух в комнате стал гуще. Кто-то закашлялся, кто-то опустил глаза. Он лишь смотрел вперёд, как в шторм: если отвлечёшься на страх – утонешь.
– Жертва должна быть из тех, кто рождён у берега, – продолжал староста. – У кого в крови соль. У кого нет малых детей… И кто уже отдал морю многое.
Медленные взгляды начали смещаться. И остановились на нём.
Он вдруг почувствовал, как в груди что‑то проваливается. Не от страха – от понимания. Всё стало слишком ясным.
– Он подходит, – сказал кто‑то.
– Море знает его, – добавил другой.
– Он сильный, – третий.
Он ждал одного голоса. Единственного. Голоса отца.
Тот молчал.
– Ты же не позволишь, – выдохнул он почти шёпотом, повернувшись к нему. – Скажи что-нибудь.
