24 декабря, Рождественский сочельник. Десять часов утра.
В коридорах Особого отдела по магическим преступлениям было так неожиданно тихо, что Аристарх Мартынович Огнев слышал, как скребут мыши под полом, побулькивает вода в радиаторе водяного отопления и как за толстым стеклом окна воет северный ветер, гоняя по Гороховой улице колючую поземку. Такая тишина была здесь возможна только накануне большого праздника.
Весь город — от самых заснеженных крыш до каменных мостовых — замер в радостном ожидании. Извозчики красовались в новых, идеально отполированных калошах. Надменные шоферы моторов сменили кожаные кепи и куртки на обязательные волчьи шапки и полушубки.
В окнах домов виднелись силуэты ёлок, еще не зажжённых, но уже увешанных стеклянными шарами и золочёными орехами. С улицы доносился радостный гул — народ спешил завершить последние дела перед вечерней службой.
Все куда-то шли. Всех где-то ждали.
Его никто не ждал.
Аристарх сидел за своим массивным письменным столом, уставившись на маленькую бархатную коробочку, лежавшую поверх документов. Внутри неё, на белом атласе, тускло поблёскивал серебряный крест на алой муаровой ленте. Орден Святой Анны третьей степени. «За самоотверженность при исполнении служебного долга в приснопамятную ночь на Дворцовой площади». Посмертно. Потом, когда выяснилось, что старший следователь и надворный советник¹ Огнев всё-таки вовсе не умер, а только лишь ранен, орден его не забрали. Оставили.
Как шрам.
Его пальцы, холодные даже в тепле жарко натопленного кабинета, коснулись металла, и память швырнула обратно в ту ночь.
Или не в ту? Память штука коварная...
Смех той, прежней Сашеньки, тихо звенел, словно далекий колокольчик. Она ведь тогда приходила за ним. Аристарх успел толлько подумать, как же холодно ей в легком платье, даже зачарованном. И надо бы накинуть свою шинель ей на плечи.
И тут грянула ослепительно-белая вспышка, снова разрезавшая его мир пополам. Всепоглощающее давление, выворачивающее наизнанку нутро, кости, душу. Ощущение, будто его разрывают на части, стирают в порошок, сжигают в магическом пламени. Белая, чистая, беспощадная боль. Он упал тогда навничь, и снег под спиной ощутился уже не холодным, а обжигающе-липким, пропитанным его собственной кровью.
Забери меня, Сашенька. Куда же ты, не уходи!
Тени сгустились над ним. Из кровавого тумана, плывущего перед глазами проступили вдруг лица, склонившиеся в напряженном внимании. На фоне пляшущего отблеска пожара они показались особенно бледными. Прозвучал мужской голос, измученный, но решительный, твердый: «Держи крепче. Еще немного. Здесь, у плеча. Видишь, осколок. Веду его, подхвати».
