Здесь нельзя сказать «деревья стоят». Они возносятся – лиственницы, кедры, пихты – колоннами в небо, такое же древнее и холодное, как сама земля. Воздух густой, настоянный на смоле, сырости прелых веков и тишине. Не на отсутствии звука, а на плотном, бархатном гуле: шелест хвои на высоте, где гуляет ветер, далёкий крик кедровки, скрип стволов, будто лес неторопливо дышит.
Свет сюда пробивается не лучами, а редкими золотыми монетами, упавшими сквозь хвойную броню. Он скользит по седым бородам лишайника, свисающим с ветвей, и зажигает изумрудные вспышки мхов, ковром укрывших каждый камень, каждый обомшелый валежин. Под ногой не земля – тысячелетняя перина из хвои, гниющих стволов и вечной мерзлоты, прикрытая тонкой кожей мха. Она пружинит беззвучно, поглощая шаг.
Это царство не зелени, а оттенков хвои, мха, коры и камня. Цвет – редкий гость: алая капля брусники в моховой чаше, лиловый огонёк иван-чая на редкой просеке, сизый отлив на перьях глухаря. Всё остальное – величественная монохромная гамма: от черноты влажной коры до серебра лишайника, от бронзы старой хвои до изумрудной зелени молодой поросли у света.
Здесь чувствуешь не размер, а время. Кедр, который был старшиной этой чащи, когда твоего народа ещё не было на карте. Камень, отполированный ледником. Тишина, которая помнит рёв мамонтов. Это не место для прогулок. Это храм стихий, где человек – случайный, затерянный путник. Лес позволяет идти, он не приветлив. Он наблюдает. Он помнит. Он просто есть – бескрайний, безмолвный и бесконечно древний, как само дыхание земли.
Дуб стоит на изгибе реки, как древний часовой, вросший в самую плоть берега. Это не просто дерево, а твердыня. Его ствол – колонна, сложенная из бронзовой коры, изборождённой глубокими трещинами, как морщинами на лице времени. Три, а то и четыре взрослых человека, взявшись за руки, не обхватят его. Кряжистые ветви, толще иных сосен, тянутся к небу с тяжеловесной, неспешной мощью, а их узловатые сучья похожи на мышцы исполина.
Но сердце этой мощи – дупло. Огромная, тёмная расщелина в самом основании ствола, у самой воды. Будто река, точившая камень веками, выгрызла и в древесной плоти эту пещеру. В неё можно вползти, сидеть там, согнувшись, слушая, как снаружи ревёт поток. Внутри – тёмно, пахнет сырой гнилью, трухой веков и холодной глиной. Это вход в иной мир, в тайную утробу леса.
Река у его подножия не просто бурлит. Она ярится, бьётся о камни, носит на себе пенистые гребешки и клокочет студёной белой пеной. Вода, цвета старого свинца, с рёвом огибает ствол, вымывая из-под корней рыжий песок и округлые голыши. Брызги долетают до дупла, и его края всегда влажные, чёрные, будто плачут.
