Аскейд
Борис Лютов
Книга первая
ИЗ «ХРОНИКИ ПЕРВОГО ПЕРЕХОДА»
составлено эрилем Торгримом Длиннобородым
в год двести семнадцатый от Прихода
В те годы, когда белые храмы новой веры вставали на месте рощ, когда жрецов убивали или изгоняли, когда имена асов запрещали произносить вслух — Один Всеотец пришёл в Мидгард.
Он пришёл за теми, кто помнил. Воины, эрили, скальды, кузнецы, кормчие, знахарки — те, кого Старая вера ещё держала, и кто держал её сам. В ночь зимнего солнцестояния Один открыл переход. Не в одном месте — сразу в нескольких: в фьордах Норвегии, на берегах Исландии, в лесах, что тогда ещё звались Гардарикой. Те, кого он позвал, вошли. Мир за их спинами закрылся.
Так делают боги. Один раз. Без остатка.
Новая земля встретила нас пустой и холодной. Первые годы были жёсткими — как и должны быть первые годы. Но эрили обнаружили здесь то, чего не было дома: руны звучат иначе. Полнее. Как голос в каменном зале звучит иначе, чем в поле.
За сто лет был занят весь континент. Народы, что жили здесь до Прихода, влились или ушли на юг. Те, кто ушёл, основали свои государства. Сильные. Они помнят старые обиды, хотя время многое стирает.
Двести семнадцать лет прошло с той ночи. Те, кто вошёл в переход взрослыми, давно лежат в земле. Внуки их внуков пашут эту землю и считают её своей — потому что она и есть своя. Старая вера здесь не прячется по рощам. Она открыта, как воздух.
Я пишу эту хронику для тех, кто будет после нас. Чтобы помнили, откуда пришли. Чтобы знали — была другая земля, и мы её потеряли, и хорошо, что потеряли. Здесь мы дома.
Боги привели нас и оставили жить.
Написано в Хравнборге, в год двести семнадцатый от Прихода,
эрилем Торгримом, служащим конунгу Сигурду Сильному
Сергею Погорелову исполнилось восемнадцать лет двадцать третьего марта, и единственное, что он сделал в этот день — прошёл наконец финальный рейд в «Хрониках Бездны», который откладывал три месяца.
Мама испекла торт. Он съел два куска, не отрываясь от экрана. Мама посмотрела на него, вздохнула, убрала торт в холодильник и пошла спать.
Утром она ушла на работу, не разбудив его — он проснулся в час дня, нашёл в холодильнике записку «поешь нормально» и кусок торта в контейнере, — и внутри что-то тупо привычно отозвалось: не вина, не стыд, что-то между.
Он был не плохим человеком. Он это точно знал. Он много думал — о смысле жизни, о несправедливости мира, о том, что настоящее искусство недооценено. Мог говорить об этом часами. Друзья слушали первые двадцать минут, потом начинали смотреть в телефон.
