Тишина в секторе семь-четыре-девять была не просто отсутствием звука. Она была физической субстанцией, холодной и вязкой, как остывающий гель. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать шум собственной крови, бегущей по венам. Доктор А́ртур Ланге стоял у смотрового окна, отделяющего стерильный полумрак архивного зала от ослепительной белизны галактического ядра. Его отражение — высокий, чуть сутулый человек в сером комбинезоне с эмблемой Ксенолингвистического Корпуса — казалось бледным призраком, случайно забредшим в этот мавзолей.
Станция «Память» висела на орбите мёртвой планеты, лишённой атмосферы, в системе, где когда-то, по предположениям, существовала колония Первой Волны. От неё остались лишь спекшиеся руины, напоминающие оплывшие свечи. Станцию построили много позже, чтобы изучать эти руины. Но изучать, по сути, было нечего. Никто не знал, зачем колонисты прилетели сюда и почему погибли. Их язык, их записи, их мысли — всё было стёрто. Превращено в ту самую пыль, что тонким слоем покрывала пол смотрового зала, хотя уборка проводилась дважды в сутки.
Артур вздохнул. Конденсат от его дыхания на миг затуманил бронированное стекло, нарисовав крошечное облачко, которое тут же рассеялось. Он ненавидел это место. Ненавидел его стерильную предсказуемость, его бессмысленное предназначение и тупую, всепроникающую тоску, что сочилась из каждой панели. Но выбора не было. После инцидента на Проционе-четыре, где он имел неосторожность заявить, что универсальный язык теряет нюансы в передаче эмоциональных состояний коренного населения, его карьера покатилась под откос. Его отправили сюда, в ссылку, под надзор, в качестве наказания. Хранителя пыли. Инвентаризатора небытия.
Универсальный язык. Эсперанто. Единый для всех миров, для всех колоний. Чистый, логичный, идеальный. Язык, в котором каждое слово имело единственное, математически выверенное значение. Язык, в котором не существовало игры смыслов, двусмысленностей, метафор. Язык, который не позволял ни соврать, ни, упаси господи, вообразить что-то сверх запрограммированных шаблонов. Артур иногда думал, что это не язык, а клетка. Красивая, позолоченная, но клетка. И его замечание на Проционе было лишь крошечной трещинкой в этой клетке. Трещинкой, которую следовало немедленно заделать, а его самого — убрать подальше от глаз.
Сигнал пришёл ровно в полночь по стандартному времени станции. Он не был звуковым. Он возник прямо в голове, заставив Артура вздрогнуть.
— Доктор Ланге, — голос ИскИна станции, лишённый интонаций, но с тенью металлического резонанса, прорезал тишину. — Зафиксирована аномалия в секторе семнадцать-альфа. Нарушение герметичности.
