Жало потемнело. Громов выругался и потянулся за отцовским надфилем. Насечка почти стёрлась, новый он собирался купить уже три года. Старый, однако, оставался на верстаке.
Надфиль скрёб по окиси. Металл светлел. Громов дул на жало, совал его в канифоль, слушал, как шипит. Пахло так, как пахло на кухне в двадцать девятом: отец чинил магнитофон, гнал всех из-за стола, мать стояла в дверях и говорила про ужин, а отец говорил — подождёт. И ужин ждал. И никому не приходило в голову, что это странно.
Конденсатор вылез из платы с тихим щелчком. Громов бросил его в жестянку из-под леденцов — там лежали такие же, штук тридцать, может сорок, мёртвые, с потёками электролита на боках. Кладбище. Он не знал, зачем хранит. Выбросить — рука не поднималась, и это было глупо, и он это понимал, и всё равно не выбрасывал.
«Океан-209», тысяча девятьсот семьдесят восьмой год, лежал на верстаке брюхом кверху. Шпон, фанера, пустота, в которой когда-то жила музыка. Громов купил его на барахолке в бывшем Нижнем, у старухи, продававшей вещи покойного мужа. Старуха не знала, что просить, и он дал двести единиц, и она обрадовалась, и он почувствовал себя вором, хотя понимал, что это глупое чувство, потому что старуха была довольна, а приёмник ей был не нужен, она слушала музыку в сети, как все, как весь мир слушал в сети, и только Громову зачем-то нужен был шпон и фанера, и третий винт, который потерялся, как терялся всегда, и он искал его на полу, под табуретом, нашёл, вкрутил.
За спиной щёлкнул чайник. Громов встал, налил кипяток в кружку — кривую, керамическую, купленную у мастера в Костроме, где ещё работали руками, не в потоке, а глиной, кругом, и мастер был старый, и пальцы у него были в трещинах, и он сказал Громову: «Вам какую, ровную или нет?» Громов сказал: «Нет». И купил кривую. И пил из неё три года, и не мыл в посудомойке, потому что кружку надо мыть руками, и это было его, только его, маленькое, бессмысленное, настоящее.
За окном кто-то гулял с собакой. Собака скребла когтями по асфальту.
Чай был крепкий, обжигающий. Громов отпил, обжёгся, поставил кружку и вернулся к верстаку. Новый конденсатор встал на место. Паяльник ткнулся в контакт, олово потекло, серебристое, живое, и Громов смотрел, как оно застывает, и думал, что в понедельник планёрка по контуру «Равновесие», и нужно будет объяснять молодым, почему ограничение на перераспределение ресурсов не сводится к функции одной переменной, и молодые будут кивать, и он будет говорить, и все будут знать, что завтра они напишут код с одной переменной, потому что так проще и быстрее. Если понадобится, Громов и сам согласует такую строку. Её же не придётся объяснять на комиссии.
