«...и спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: Легион имя мне, потому что нас много». (Мк. 5:9)
Настоящее время. Суббота, 20:00
Габриэл опустил ладонь на бумаги, и гул в кабинете на верхнем этаже стеклянной башни разом оборвался. Он всегда тянулся к высоте — там, где воздух становился сухим и прохладным, а вся городская чехарда превращалась в разноцветный карпет. Строгий тёмный костюм безупречного кроя скрывал плотное, сбитое тело атлета. Длинные черные волосы были убраны назад в аккуратный тугой узел. На лице — ни единого движения, ни намека на эмоции, одна лишь сухая, дисциплинированная собранность. Лишь в глубине темно-синих, почти черных глаз замерла глухая, мертвая глубина. Тишину панорамного офиса разбавлял только густой, тяжелый шлейф парфюма — единственный штрих роскоши, который он себе позволял.
За стеклом простирался Ереван. Овальный парк огибал центр тёмной дугой, а чуть ниже старые туфовые фасады впитывали вечерний свет, окрашиваясь в тёплый, пепельно-розовый тон. За резким изгибом Разданского ущелья чаша котловины искрилась желтыми точками: россыпи огней Арабкира уходили вверх по склонам, теряясь в туманной дымке. Далеко на юге, над засыпающими кварталами, молчаливо застыл огромный двуглавый силуэт Арарата. Отсюда, из-под самых облаков, любая человеческая суета выглядела ничтожной: мелкие улицы сплетались в узор, плавно уходящий в простор Араратской долины.
На подоконнике белая лилия обронила лепесток — второй за вечер. Первый упал час назад, когда за последней клиенткой закрылась дверь. Габриэл не посмотрел на него тогда, не взглянул и сейчас.
Имя прожгло мысли насквозь. Не звук, а монолитный, тяжелый факт: «Легион». На телевизоре в углу застыла сетка вещания. Лицо диктора исказила судорога незавершенного слова, а экран рассыпался на серые рябящие пиксели.
Габриэл замер. Взгляд остекленел, выхватывая из пустоты невидимые точки. На бледных скулах от строгой прически залегли резкие тени.
Картина возникла внезапно. Севан. Гладкое зеркало озера вдруг вздыбилось вопреки законам природы — без порывов ветра, тяжелой плотной толщей. Чуткое восприятие Габриэла мгновенно прошло сквозь донную грязь и ил: на самой глубине покоилась массивная плита с небесными письменами. Золотые цепи, удерживавшие ее столетиями, зашлись серой гнилью. И следом — рука. Светящаяся, сотворенная из чистого белого пламени. Пальцы едва коснулись символов, совсем без усилия. От этого движения металл тут же рассыпался в пыль. Плита треснула со щелчком и глухим, затяжным гулом, отозвавшимся эхом тысяч запертых голосов. Из образовавшегося разлома рванула густая, вязкая тьма.
