Часть I. Глина и Прах
Глава 1. Утроба Копоти
Лондон пожирал сам себя, и начинал он всегда с неба. В тот ноябрьский вторник 1852 года туман не просто висел над крышами – он оседал на язык вкусом жженой кости, ржавчины и прогорклого жира. Вода цвета крепкого чая хлестала по шатким строительным лесам безымянного собора, вымывая из почерневшей древесины кислый дух нищеты. На высоте ста футов над землей, там, где шпили должны были вспарывать брюхо туч, висел Алистер Баратеон. Для тех немногих, кто знал о его существовании, – просто Кроук.
Он не стоял на помосте в прямом смысле. Он врос в доски, слился с массивом, обхватив гранитную глыбу короткими, непропорционально толстыми ногами. Его спина представляла собой геологическую катастрофу – огромный, асимметричный горб возвышался над лопатками, натягивая грубую холщовую рубаху до треска влажных нитей. Этот плотский нарост казался тяжелее того известняка, который Кроук сейчас дробил долотом. Внизу, в пучине узких улиц, копошились крошечные темные точки – люди, экипажи, лошади, погрязшие в густой, как патока, грязи. Но здесь, наверху, царила только холодная геометрия боли и мокрого гранита.
Долото впилось в породу. Удар. Деревянная киянка, отполированная тысячами прикосновений мозолистых ладоней, тяжело опустилась на железный обух. Удар. Кроук выдохнул облачко пара, смешанного с пылью, которая покрывала его лицо бледной маской прокаженного, превращая в подобие тех изваяний, что он создавал. Он высекал гаргулью. Не тех благообразных, львиноголовых стражей, которых требовали аббаты для услады взора прихожан. Нет, из-под резца Алистера рождалось нечто иное, вывернутое наизнанку. У существа была вывихнутая нижняя челюсть, из которой, словно застывшая слюна, стекал сталактит кривых зубов, а глазницы зияли такой неестественной пустотой, что казалось, будто материал пытается втянуть в себя весь окружающий мрак и туман.
Каждое движение инструмента отдавалось тупой, пульсирующей судорогой в искривленном позвоночнике. Но карлик приветствовал это мучение. Оно было его единственной честной собеседницей в этом гниющем мире. Он слизывал грязные капли с потрескавшихся губ и продолжал работу. Его пальцы, узловатые, похожие на корни столетнего дуба, пробившегося сквозь мостовую, обладали пугающей чувствительностью. Он не просто резал – он нащупывал гниль внутри породы. Массив был живым. Он дышал под его руками влажной известью, стонал под ударами железа, сопротивлялся, скрывая свои внутренние трещины и изъяны.
Внизу, в сточных канавах, бурлила человеческая слизь. Кроук ненавидел этот бесконечный муравейник. Он слышал, как оттуда, из зловонных трактиров и сырых подвалов, поднимается глухой гул тысяч глоток, требующих хлеба, дешевого джина и животного утешения. Люди казались ему слишком хрупкими, слишком подверженными гниению конструкциями. Их плоть смердит, покрывается язвами и разлагается, предавая дух. Камень же впитывает всё и хранит вечно. Он безупречен в своей холодной жестокости.
