Дальний остров в этих краях носил странное имя — Глём. Говорили, что когда-то он был иным, но старое название кануло в безвестность вместе с теми, кто его помнил. Теперь же он был просто Глём — клочком земли на краю мира, где редкий корабль причаливал к берегу.
По его каменистой окраине, где высокие склоны холмов переходили в отвесные скалы над подземным морем песков, вилась узкая тропа. Протоптанная за долгие годы, она то взбиралась меж серых валунов, то спускалась в ложбины, заросшие жёстким вереском. По ней, пошатываясь от усталости, брел русоволосый мальчик в выцветшей зеленоватой рубахе, перехваченной на поясе сумкой на верёвке. Звали его Онскава — имя редкое и звучное, совсем не похожее на простые прозвания местных жителей.
Поздний вечер опускался на остров. Солнце уже село за край моря, оставив после себя лишь тусклую медную полосу на горизонте. Ветер с запада усилился, неся запах соли, мокрого камня и далёких штормов. Онскава возвращался домой из деревни — единственного на острове людского поселения, что ютилось в низине меж двух холмов, в полудне пути от его жилища. Дорога туда и обратно отнимала почти весь день, и ноги гудели от ходьбы.
Наконец мальчик остановился у придорожного валуна, плоского и широкого, словно сиденье, приготовленное самой природой. Присев, он с облегчением вздохнул и развязал тряпичный узелок, что нес за пазухой. В нём лежала небольшая ячменная лепёшка с варёными окуньками — ещё тёплая, пахнущая дымом очага. Это была плата за его труды. Откусывая понемногу и прислушиваясь к вечерней тишине, Онскава невольно вспоминал то, что случилось сегодня в деревне.
* * *
Утром он отправился туда, неся за пазухой склянку с целебным снадобьем — настойкой на горьких корнях и травах, которую готовила его мама. Она была известна в этих краях как знахарка, и к ней обращались, когда хвори не поддавались обычному лечению. Придя в деревню, Онскава остановился перед домом к которому он направлялся. На первый взгляд он ничем не отличался от прочих: невысокий, с деревянной крышей, поросшей мхом, с покосившейся дверью из грубо сколоченных досок. Но едва мальчик переступил порог, он понял — здесь что-то неладно.
— Здравствуйте, милсдарь Вальхорн, — низко поклонившись, произнёс Онскава, едва переступив порог.
В полутьме дома, пропахшего дымом, болезнью и чем-то горьким, стоял высокий мужчина с седеющей бородой и тяжёлым, словно каменным, взглядом. Когда-то он был воином — об этом говорили шрамы на его лице и руках, грубая выправка, привычка держать спину прямо даже здесь, в собственном доме, где не было врагов.
