Когда садишься писать роман про суд над Богом, в комнату входит Достоевский и садится напротив. Молча. Курит. И ты понимаешь, что он будет сидеть тут всё то время, пока ты пишешь, и тебе придётся писать в его присутствии.
Это первое, что надо признать, — иначе книга не сдвинется с места.
Второе: я не Достоевский. Не претендую и не соревнуюсь. У него Иван не спрашивает, можно ли верить в Бога, — он почтительно возвращает Творцу билет, потому что цена входа оплачена детской слезой, а такой цены он принять не может. Это не вопрос. Это отказ, поступок, дерзость, на которую и сегодня мало кто способен.
Мой век дерзит иначе. Он не возвращает билет — он отменяет кассу. Зачем спорить с Богом о цене страдания, если можно построить систему, которая запишет каждую слезинку, вычислит виновного и предъявит счёт? Мы решили, что справимся сами. Что всеведение — это вопрос техники, а справедливость — вопрос объёма данных.
Об этом и роман. О том, что вышло, когда человек забрал у Бога Его единственную должность — видеть всё — и не взял с собой ничего из того, ради чего стоит видеть.
«Алиби для Бога» — книга о женщине, которая всю жизнь учила людей исчезать из поля зрения системы, видящей всё. Это её ремесло — создавать алиби, ложные следы, запасные личности. В мире, где каждое движение записано, она торгует тенью. И однажды к ней приходит заказчик, который просит создать алиби для Бога.
Я знаю, как это звучит, и не обещаю удобного чтения. Здесь слишком много боли, чтобы превращать её в развлечение, и множество вопросов, для которых нет правильных ответов. Эта книга не для всех, и я не собираюсь её делать удобной.
Но если вы дочитали до этой строки — значит, что-то в вас уже знает: идея книги настоящая. Мы построили систему, которая видит человека насквозь, и обнаружили, что всеведение без любви — это не Бог, а архив. Что прозрачность без милости — это не правосудие, а приговор. Что память без прощения — это не уважение к мёртвым, а тюрьма для живых.
Самая важная глава этой книги устроена очень просто. В ней почти ничего не происходит. Одна женщина не нажимает одну кнопку. Для меня весь роман шёл к этому движению. Не к победе, к паузе. Я верю в литературу именно из-за таких пауз. В них человек ещё не превращён в дело, система ещё не стала судьёй, вопрос ещё не продан как ответ.
За последнее время система видения, которую я в описал в книге, перестала быть фантастикой и стала повседневностью. Я опоздал на годы, но пришёл вовремя. Так бывает.
И последнее. Когда меня спрашивают, верующий ли я, я обычно отвечаю уклончиво. Здесь скажу прямо: я не знаю. Эта книга — не апология веры и не атеистический манифест. Это попытка вернуть вопросу его настоящий вес — тот вес, который он имел до того, как мы научились отвечать на него быстро. Наша эпоха слишком охотно отдаёт предпочтение быстрым ответам: религиозным, политическим, технологическим, судебным.
