Меня загоняли, как крысу.
Споры висели в воздухе густой взвесью, и даже сквозь мокрую тряпку, обмотанную вокруг лица, я чувствовал их сладковатый, тошнотворный привкус. Впереди, в тусклом свете гнилушек, мерцал провал подземного перехода — тупик? Или проход в старую дренажную систему? Я не успевал проверить. Сзади топали, дышали, рычали. Шестеро, может, семеро. Они шли за запахом бумаги. Говорят, Мычащие чуют книги за милю, как акулы чуют кровь.
Я забежал в темноту перехода, споткнулся о чью-то кость — человеческую, судя по длине, — и вжался спиной в сырой бетон. Рюкзак хрустнул, и этот звук эхом разнёсся под сводами. Там, внутри, моя валюта. Моя библиотека. Четыре уцелевших тома, завёрнутых в промасленную кожу. И ещё — книга, которой я пока не нашёл названия, но которую мне поручили добыть ценой, равной месяцу тепла.
Загонщики вошли в проём. Они не зажигали огня — плесень в их глазницах давно заменила зрение чем-то иным, инфракрасной чувствительностью, которую я, мутант иного толка, лишь смутно ощущал как покалывание в висках. Их кожа светилась бледно-зелёным — грибница проросла в эпидермис, сделала их единым организмом, коллективным разумом. Но разумом медленным, голодным, забывшим слова длиннее двух слогов.
— Дай-пей… — прохрипел первый, вытягивая руку. — Дай-пей, чтец.
Они всегда просят сначала «дай-пей». Не просто «дай». Это их ритуальная формула, обрывок какой-то древней молитвы или рекламного слогана, уцелевший в отравленных нейронах. Споры сожрали гиппокамп, выели синапсы, отвечающие за язык и абстракцию. Мычащие помнили, кто они, помнили имена своих родителей и первую любовь — но не могли сложить в голове алфавит. Не могли удержать в сознании идею, выходящую за рамки «еда-тепло-спаривание-настой». Они пили экстракт плесени, чтобы снять боль от того, что мир стал слишком сложным для их разрушенного разума.
Но читать они не умели. А я умел. Это делало меня либо божеством, либо добычей. Сейчас, судя по запаху пота и гнилых зубов, — добычей.
— Стоять, — сказал я и скинул рюкзак.
Они не остановились. Тогда я расстегнул клапан, сунул руку внутрь и вытащил первое, что попалось, — потрёпанный томик в мягкой обложке. Хемингуэй. «Старик и море». Я раскрыл его наугад, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха — от злости.
«Он был старый человек, который рыбачил один в Гольфстриме…»
Я читал вслух. Мой голос ударился о стены перехода, и Мычащие замерли. Первый, что тянул ко мне руку, застыл с открытым ртом. По его щеке поползла струйка слюны. Второй рухнул на колени. Третий завыл, но не угрожающе, а тоскливо, как пёс, которого погладили впервые за много лет.
