Газа. 332 год до н. э. Седьмой час штурма.
Песок, смешанный с пеплом и кровью, хрустел на зубах. Воздух гудел от стрел, звенел от ударов камней о щиты, вонял горелым деревом и смолой. Александр, стоя на укрепленной платформе позади сомкнутых щитов гипаспистов, стиснул рукоять меча. Его шлем был сбит ударом камня, по виску струилась теплая кровь, смешиваясь с потом. Впереди, в узком проломе, кипела адская схватка. Македонские гетайры и гипасписты, лучшие из лучших, увязали в обороне, как в смоле. Со стен доносились крики — шли отчаянные бои за каждый участок стены, где легкая пехота пыталась оттянуть на себя часть защитников.
— Вперед! Дави их! — его хриплый крик утонул в общем реве.
Рой персидских стрел с верхних ярусов стены обрушился дождем смерти. Щит Птолемея, сражавшегося в первых рядах у пролома, затрещал, приняв несколько удара. Рядом кто-то завопил, сраженный в глаз. И случилось то, чего Александр боялся больше прорыва врага: дрожь.
Она пробежала по спинам воинов в первых рядах. Легкая, почти невидимая. Но Александр почувствовал ее. Как ощущают приближение грозы по сжатию воздуха. Это была не просто усталость или страх — это был предвестник паники. Непобедимая машина его штурмового отряда дала крен. Взгляд мелькнувшего назад воина — дикий, потерянный. Шаг, сделанный не вперед, а вбок. Шепот отчаяния:
— Слишком высоко… Их слишком много…
«Страх — это пневма, Александр, — всплыл в памяти низкий, размеренный голос Аристотеля, каким он звучал в тенистой роще Миезы. — Она течет меж людьми, как вода. Не пытайся перегородить ее плотиной гнева. Найди русло. Направь. Сделай ее своей силой, а не своей погибелью. Но помни — управлять потоком может лишь тот, кто крепче камня».
Александр закрыл глаза на долю секунды. Отключил грохот битвы, жар солнца, боль в виске. Внутри себя он нащупал ту самую реку страха. Она бушевала перед ним — слепая, холодная, готовая снести все на своем пути. Он ощутил ее муть на вкус, ее ледяные брызги. Тысячи точек дрожи сливались в один гулкий гул отчаяния.
И тогда он впустил ее в себя. Не для того, чтобы утонуть. Чтобы преобразовать.
Он открыл глаза. И, оттолкнув щитоносца, шагнул к самой гуще схватки, став мишенью. Он не закричал громче. Он изменил саму суть своего присутствия.
Воля. Стальная, негнущаяся, как кость земли. Он проецировал ее вовне, как щит, как копье. Неуязвимость. Непобедимость. Уверенность, абсолютная и непреложная, как восход солнца.
Эмпатия. Его сознание метнулось по дрожащим нитям страха, связывавшим солдат. Он не читал мысли — он ощущал пульс толпы. Там — ядро отчаяния, здесь — тлеющий уголек ярости, рядом — слепая вера в его звезду. Он нашел слабые звенья и — мысленно укрепил их. Нашел тлеющие угли страха — и раздул их в пламя гнева.
