Мое время измеряется толщиной пыли на лепнине кассового зала.
Здесь никогда не дует ветер. Воздух внутри меня тяжелее свинца, он состоит из спрессованных выдохов тысяч людей, которые прошли сквозь эти двери сто лет назад. Я помню запах их мокрых шинелей, кислый дух дешевого табака и привкус железа на языке — они всегда ждали поездов, которых больше нет. Рельсы давно заросли спорышем и молодыми кленами, пробившими бетон перрона, но ожидание осталось. Оно осело на стенах липким налетом.
Я — Наум. По крайней мере, когда-то этот набор звуков означал меня. Сейчас я просто архитектура. Вакуумная тишина старого вокзала. Звук здесь умирает, пролетев три метра. Крик разбивается о колонны центрального вестибюля и превращается в шепот, а затем — в статическое электричество, щиплющее кончики пальцев. Если выронить стакан на кухне во флигеле кассиров, звук удара будет слышен ровно полторы секунды. Потом он утонет в моей пустоте.
Солнце сюда тоже заглядывает редко, только летом, ближе к закату, когда оно становится багровым и бессильным. Его лучи падают через разбитый витраж розария густым сиропом, освещая одну и ту же трещину в мраморном полу. Я смотрю на эту трещину каждый день. Тридцать первого октября тысяча девятьсот двадцать четвертого года в нее упала шпилька гимназистки. С тех пор свет падает так, что кажется, будто она все еще лежит там, между плитами. Иногда мне хочется наклониться и поднять ее, чтобы ощутить холодный металл, но у меня нет рук. У меня вообще ничего нет, кроме этой застывшей тени.
Апатия — слишком человеческое слово для того, чем я являюсь. Инертность камня точнее. Мои мысли движутся со скоростью роста мха на северном фасаде. Зимой стены плачут черной влагой, которая пахнет сырой землей и забвением. Летом, если долго смотреть на танцующую в луче пыль, можно увидеть, как она складывает лица. Лица тех, кто строил эти своды. Они смотрят на меня равнодушно. Мы все здесь часть одной конструкции.
Я забыл боль своего рождения. Помню только удар — короткий, сухой треск, похожий на замыкание проводов, и мгновенный холод. После этого мир сузился до размеров дебаркадера. Мне не было ни хорошо, ни плохо. Мне не было ничего. Отсутствие желаний похоже на глубокий сон без сновидений, где ты одновременно и спящий, и сама кровать, и темнота вокруг.
Иногда сквозь меня проходят бродячие собаки. Их шерсть электризуется, потрескивая синим. Они чуют озон — побочный эффект моего существования — но не находят источника. Для них я просто странное место, где внезапно начинает болеть живот и пропадает желание лаять. Люди заходят сюда реже. Обычно это подростки с дешевыми фонариками или потерянные пьяницы. Они нарушают мою геометрию своими громкими голосами. Шум заставляет мои колонны вибрировать, словно в приступе зубной боли. Чтобы прекратить это, я расширяюсь. Втягиваю воздух. Их паника, их раздражение, их похмельная тошнота становятся моим весом. Когда они уходят, оставляя после себя запах мочи и пластика, мне снова становится легче. Пустота выравнивается.
