Тёплой зимней ночью, когда северное сияние безмолвным балетом скользило по огромному небу, родился мальчик по имени Адам. Он появился на свет не с криком, а со вздохом — словно небесный вестник ненадолго принял человеческий облик. Адам был особенным. Его большие карие глаза, глубокие, как древние леса, хранили в себе и простодушную невинность младенца, и мудрость веков. Взгляд его завораживал, покорял всякого, кто встречался с ним, и заставлял влюбляться мгновенно. Когда он улыбался, казалось, будто само солнце пробилось сквозь холодную северную зиму и наполнило мир теплом. Кудрявые волосы, мягкие, как облака, напоминали космические туманности и отражали тайну его появления. Он был словно ангел из иного мира — кроткий, обожаемый, чарующий. Адам родился на Кармёе, большом зелёном острове у берегов Норвегии. Остров был скрыт от остального мира тёплыми океанскими течениями и вечными грозовыми тучами, из-за которых бо́льшую часть года подойти к нему по морю было почти невозможно. Тучи расступались лишь зимой, изредка принося лёгкий снегопад, что длился несколько дней. Эта отрезанность делала остров таким глухим, что его жители редко покидали его. И всё же у них было всё необходимое для жизни, ибо остров был щедрым кормильцем.
Был один сон, что приходил к Адаму ещё прежде, чем он вырос настолько, чтобы назвать его сном.
Он находился в комнате, которой никогда не видел, освещённой янтарным светом свечи, поставленной в глиняный кувшин. Стены были оштукатурены и выкрашены в цвет сухого песка, а на них висела вышитая ткань в тонах, каких он не встречал на Кармёе: густой гранатовый красный, синева воды в полдень. Кто-то напевал. Мелодия была ему незнакома, и всё же она проходила сквозь него так, как тепло проходит сквозь озябшие руки, — медленно, полностью, снаружи внутрь.
Он не видел её лица. Никогда не видел. Она сидела к нему спиной, тёмные волосы рассыпались по плечам, руки что-то делали у неё на коленях. Свеча дышала, тени сдвигались, и напев то нарастал, то стихал.
Он тянулся к ней. Во сне он всегда тянулся. И она всегда оборачивалась — не резко, а тем медленным поворотом человека, что услышал своё имя, произнесённое очень тихо, и хочет удостовериться, — а потом свеча гасла, и он снова оказывался в узкой кровати под скошенной крышей, и ветер дул с моря.
Он просыпался с мокрыми глазами и без всякой памяти о том, почему.
Ему было четыре года, когда сон пришёл впервые. Восемь — когда он понял, что комната была не норвежской. Десять — когда он осознал, что женщина, сидевшая к нему спиной, и была причиной, по которой отец никогда не отвечал, когда Адам спрашивал, почему в доме нет ни одной фотографии его матери.
