Жених пытается вылезти в окно.
Это не метафора — он в буквальном смысле уже наполовину высунулся наружу, зацепившись фалдой сюртука за шпингалет, и я единственная в кабинете, кто спокоен настолько, чтобы это заметить.
— Виктор. — Я не повышаю голос. Повышать голос — для тех, кто не умеет добиваться результата тишиной. — Слезьте с подоконника. У нас ещё осталось пятнадцать минут по контракту.
— Она сказала, что я похож на её отца!
— Она сказала, что вы напомнили ей отца тем, как заботливо выбираете вино к ужину. — Я перелистываю страницу в папке. Восемьсот сорок седьмая по счёту, если быть точной, а я люблю быть точной. — Это комплимент, Виктор. Комплимент, который вы сейчас героически пытаетесь испортить побегом через окно на третьем этаже.
Невеста — Аглая, двадцать шесть лет, разводит хозяйство трав на продажу, единственная в списке кандидаток, чья Нить у меня в ладонях отозвалась настоящим теплом, а не вежливой имитацией — сидит в кресле напротив и с интересом наблюдает, слезет он или нет. У неё лицо человека, который уже смирился с тем, что жизнь состоит из подобных сцен, и находит в этом определённое веселье.
— Он всегда так, когда нервничает, — говорит она мне доверительно, будто Виктора нет в комнате. — В прошлый раз пытался сбежать через кухню чужого ресторана. Официанты решили, что он ворует приборы.
— Замечательно. — Я делаю пометку в блокноте. Пометка гласит: склонность к бегству от близости, физически буквальная. Восемьсот сорок семь браков — и я всё ещё нахожу способы удивляться формам, которые принимает человеческий страх. — Виктор, слезьте, пожалуйста. Дверь ближе и, что немаловажно, не заканчивается падением на брусчатку.
Он слезает. Не потому что убеждён — потому что окно оказывается неожиданно узким для человека его комплекции, и достоинство в итоге побеждает панику. Плюхается обратно в кресло, красный, с веткой чужого фикуса в петлице, которую подцепил по пути.
— Простите, — говорит он. — Я просто. Восемь лет один. Отвык, что кто-то может выбрать меня без причины.
Аглая наклоняется через подлокотник и берёт его за руку. Просто берёт, без слов. Он смотрит на её пальцы так, будто она вручила ему что-то более ценное, чем контракт, который они оба сейчас подписывают.
Вот ради этого я и делаю эту работу. Не ради узелка на браслете — хотя узелок тоже будет, восемьсот сорок восьмой, и я завяжу его сегодня вечером с обычным чувством тихой законченной гордости. Ради вот этого конкретного момента, когда два человека перестают притворяться, что им друг от друга ничего не нужно.
