Сигнал прозвучал ровно в восемнадцать ноль-ноль.
Оливер Кейн стоял у окна своей каморки на четвёртом этаже и смотрел, как Город замирает. Вой сирены впивался в уши, как раскалённая спица — не физически, а глубже, куда-то в основание черепа, туда, где у нормальных людей живёт страх. Он уже привык. Все привыкли. Но привычка не убивала боль, она просто превращала её в фоновый шум, такой же постоянный, как гул паровых генераторов под землёй.
По всему фасаду Акрополя, одного за другим, с грохотом захлопывались стальные шторы. Глухой, металлический лязг эхом отражался в узких улочках Шахтерска, будто великан запирал на ночь свои несметные сокровища. Оливер знал, что за этими шторами — пустота. Он был там однажды, десять лет назад, когда отец взял его с собой на «экскурсию». Акрополь был мёртв внутри. Только коридоры, только двери, только таблички с надписями, которые ничего не значили. Декорации. Город был декорацией.
Внизу, по пустынной мостовой, вымощенной брусчаткой цвета пепла, проплыл кортеж. Первым шёл автомобиль с затемнёнными стёклами — длинный, чёрный, похожий на катафалк. За ним — два фургона службы охраны, из которых на ходу выскакивали люди в одинаковых серых шинелях и намертво задраивали последние, случайно распахнутые створки магазинов и подъездов.
Никто не должен был видеть Лицо. Никто.
Оливер проводил кортеж взглядом до самого поворота, где машины скрылись за углом Акрополя. Там, за углом, был въезд в подземный гараж, а оттуда — лифт, ведущий прямо в недра Инженерного Корпуса. Оливер никогда не был там, но отец рассказывал. «Сердце Города», — называл он это место. Тогда Оливер думал, что отец говорит метафорой. Теперь он не был уверен.
Он отошёл от окна.
Комната была маленькой, почти клетушкой — двенадцать шагов от двери до стены, если идти по диагонали. Голые стены, выкрашенные в казённый серый цвет. Железная кровать, застеленная тощим матрасом. Стол. Стул. Тумбочка. На тумбочке — кружка с отбитой ручкой. В углу — роба, промасленная, пропотевшая, пахнущая шахтой даже после стирки.
И на подоконнике — печатная машинка «Ундервуд».
Оливер подошёл к ней, провёл пальцами по холодным клавишам. Они были похожи на зубы древнего существа — шершавые, тёплые от вечернего солнца (если то, что пробивалось сквозь смог, можно было назвать солнцем). Единственное наследство от отца. Единственное, что отец успел передать ему перед тем, как исчезнуть.
«Когда я умру, — сказал отец за месяц до исчезновения, — ты не хорони меня. Ты возьмёшь эту машинку и будешь печатать. Понял?»
