КНИГА 3: «796 УДАРОВ В МИНУТУ. ЭХО»
ГЛАВА 1. ГОДОВЩИНА
Оливер проснулся за час до рассвета — как всегда. Не потому, что нужно было рано вставать. Не потому, что его будили кошмары, хотя они приходили всё чаще. Просто тело больше не умело спать дольше пяти часов. Привычка, выжженная десятилетиями войны, подполья, выживания.
Комната была маленькой — намного меньше, чем предлагал Совет после победы. «Герою революции полагается апартаменты в Акрополе», — говорила Москва пятнадцать лет назад. Оливер отказался. Взял эту комнатушку на окраине Шахтерска, в том же доме, где когда-то жил с отцом. Не в той же квартире — там теперь жила молодая семья с тремя детьми. Но в том же доме. Та же лестница со сколотой перилой на третьем этаже. Тот же скрип на седьмой ступени.
Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещина разрослась за годы — тонкая паутина, похожая на реку с притоками. Оливер знал эту трещину наизусть. Иногда ему казалось, что она живая, что растёт понемногу каждую ночь, пока он спит. Метафора старения. Метафора распада.
За окном Город ещё спал. Шахтерск изменился до неузнаваемости за пятнадцать лет. Граффити на стенах теперь были не бунтарскими, а декоративными — официально одобренными Комитетом по культуре. Проекции, когда-то запрещённые, теперь мелькали на каждом углу: реклама, объявления, развлечения. Правление запрещало Воображение. Новая власть коммерциализировала его. Оливер не знал, что хуже.
Он поднялся, босиком прошёл к окну. Площадь внизу готовилась к празднику. Рабочие устанавливали трибуны, натягивали флаги — красные с золотым символом открытой ладони. Пятнадцать лет назад на этой площади стоял Постамент. Теодор произносил речи. Корректоры избивали инакомыслящих.
Теперь тут стоял памятник.
Памятник Оливеру Кейну.
Он ненавидел эту статую. Ненавидел бронзового себя — молодого, уверенного, смотрящего в будущее с поднятым «Ундервудом» в руках. Ненавидел, что его превратили в символ. В икону. В мёртвый образ, удобный для пропаганды.
— Ты опять не спишь, — раздался голос от двери.
Оливер не обернулся. Узнал по интонации.
— Лис. Ты рано.
— Я всегда рано, когда ты не спишь, — ответил Лис, входя. Он держал две кружки с дымящимся чаем. Та же привычка, что пятнадцать лет назад. Та же жест заботы, которую Лис всегда отрицал.
Оливер принял кружку, отхлебнул. Слишком горячий. Слишком горький. Как и всегда.
— Сегодня годовщина, — сказал Лис, вставая рядом у окна.
— Знаю.
— Тебе нужно выступать через пять часов.
— Знаю.
— Речь готова?
— Нет.
Лис вздохнул — тяжело, как человек, уставший повторять одно и то же.
