Глава первая. Пари, которое невозможно было не выиграть
Если бы люди умели правильно проигрывать, человечество давно бы избавилось от половины своих несчастий, а я — от необходимости писать эти записки.
Но, поскольку мой друг Эраст Ромуальдович, человек в прочих отношениях неглупый, продолжает называть исход нашего предприятия «поражением», «бегством», «полным крахом» и, в минуты особенно неприятной трезвости, «мошенничеством межпланетного масштаба», я вынужден восстановить события в их естественном порядке, то есть в том виде, в каком они происходили вокруг меня и, следовательно, вокруг самой оси тогдашней истории.
Десять лет минуло с того вечера. Теперь мне сорок восемь. Возраст, прямо скажем, неудобный лишь для людей, которые к нему успели испортиться. Я же, к счастью, принадлежу к числу тех редких мужчин, у которых годы не отнимают красоту, а лишь снабжают её пояснительной запиской. В зеркале я поныне вижу лицо свежее, спокойное, с правильным профилем и тем выражением благородной усталости, которое у большинства приобретается только после позирования хорошему портретисту. Да, десять лет назад я был моложе и, не побоюсь исторической точности, красивее; но это обстоятельство не должно служить упрёком нынешнему мне, как рассвет не упрекает полдень в том, что тот ярче.
В тот год я находился в расцвете сил, вкуса и внутренней подготовленности к великому делу. Завистники мои любят подчёркивать, что до этого великого дела я не построил ни моста, ни двигателя, ни даже садовой беседки. Это правда лишь в узком плотницком смысле. Я давно строил более сложные вещи: разговоры, связи, намерения, репутации, направления общественного внимания. Камень может положить всякий каменщик; но кто положит эпоху?
Эраст, разумеется, этого не понимал. Он вообще был человеком математического склада, а потому склонен был принимать числа за аргументы. В тот вечер мы сидели в моём малом кабинете, где всё было устроено так, чтобы ум чувствовал себя богаче, чем обычно: тёмное дерево, бронзовый глобус без практической надобности, несколько старинных приборов, которыми я пользовался главным образом для оживления беседы, и на столике — бутылка абсента из досинтетической эпохи.
Синтезатор мог воспроизвести абсент с точностью до случайной примеси в меди перегонного куба. Но воспроизвести прежнюю бутылку он не мог. В ней ценился не вкус, а тот факт, что она уже однажды произошла. Настоящий абсент, густой, прозрачный, с тем глубоким изумрудным оттенком, который бывает у порочных камней и у глаз женщин, способных испортить жизнь талантливому человеку. Бутылка происходила из частного собрания некоего барона, умершего вовремя, то есть до распродажи подделок. Эраст давно на неё зарился. Я замечал это с приятным отеческим сожалением.
