1 записка
Я сижу здесь уже который час, привалившись спиной к проржавевшей цистерне, и смотрю, как день медленно уползает за горизонт. Ржавчина на ней теплая, нагретая за день солнцем, и даже сквозь куртку чувствуется это скупое тепло, последнее, что дарит уходящее светило. Ветер стих. Та тишина, что наступает перед самым закатом, всегда кажется мне неестественной, ватной. Она давит на уши, и только где-то далеко, со стороны свалки, доносится перестук – то ли гайки падают с конвейера времени, то ли души неприкаянные костями перебирают.
Я затягиваюсь поглубже, чтобы дым заполнил всё нутро, и выпускаю его медленно, вверх. Он нехотя, лениво тянется к багровому небу, и в этом багрянце мне чудится что-то знакомое, что-то из той жизни, когда небо было просто небом, а не разодранным в клочья куполом над нашей общей могилой. За последнюю неделю Зона будто взбесилась. Нет, не так. Она не взбесилась – она стала внимательнее. Раньше она просто убивала, случайно, походя, как равнодушный великан, наступающий на муравейник. А теперь… теперь она смотрит. И изучает.
Третьего дня мы ходили на Янтарь, к старому НИИ. Думали, проскочим по краю, может, в лабораториях подземных что завалялось – хабар не помешает. Место там гиблое, вы знаете. Воздух кислый, першит в горле, даже сквозь респиратор чувствуется эта химическая гнильца. Туман там теперь не просто стоит, он живёт. Клубится, перетекает, будто кто-то невидимый ворочает его огромными руками. И звуки… в этом тумане слышался плач. Не ветра, не звериный вой – именно человеческий, надрывный плач младенца. Мы шли туда на звук, потому что знали: если слышишь ребёнка в Зоне, беги. Но ноги не слушались, сами несли. Идёшь, а внутри всё леденеет, и разум кричит: "Стой, дурак!", а шаг ускоряется. Хорошо, Беркут, бывалый сталкер, с нами был. Он как заорёт матом, да так, что вороны с разрушенной вышки сорвались, и плиткой нас, контрольной, по затылкам. Очухались уже на пригорке, все мокрые, холодные, и смотреть назад боялись. Туман так и остался там, внизу, только плач сменился на тихий, довольный смех.
А вчера, на закате, я видел небо над Мёртвым городом. Оно горело. Не от пожара – от выброса. Только выброс был странный, не такой, как всегда. Не волна, не жар и не боль, а свет. Чистый, пронзительный, голубовато-белый свет, который лился из центра Зоны, разрывая тучи в клочья. И в этом свете, на фоне черных, как сажа, туч, я ясно, до рези в глазах, увидел тени. Миллионы теней, они поднимались вверх, переплетались, кружились в каком-то диком, беззвучном хороводе. И ни звука. Ни криков мутантов, ни воя псевдопсов, ни даже треска аномалий. Полная, абсолютная тишина, разорванная этим молчаливым светопреставлением. Я сидел в кустах полыни, вжавшись в землю, и чувствовал, как каждая клеточка тела вибрирует, отзываясь на этот свет. Мне казалось, ещё миг – и я сам распадусь на атомы, присоединюсь к этому хороводу.
