Заседание Попечительского совета затягивалось до ночи. Глава совета уже думал немного развлечь высокое собрание и начал рассказывать анекдот, но тут раздался телефонный звонок. Схватив трубку, председатель свободной рукой замахал всем присутствующим, объявляя перерыв, мол, сходите куда-нибудь, прогуляйтесь. Все стали выходить.
Через пустую приёмную, в которой по случаю позднего часа уже не было секретарши, Фарн вышел в холл, оттуда прогулялся по тёмному коридору, затем зашёл в студенческий туалет. Он уже мыл над раковиной руки, когда рядом пристроился ещё один муравей. Тот был из новых попечителей, избранных лишь недавно, но уже заимевших в совете немалую силу. Их сила была в их простоте.
— Кажется, в прошлый раз мы толком не познакомились. Меня зовут Гаврон, — сказал муравей и протянул ещё мокрую руку.
Фарн тщательно вытер бумажным полотенцем свою правую, оставив комочек на всякий случай в левой, и тоже протянул руку.
— Фарн.
Рукопожатие вышло влажным, но сильным.
— А кто вы по образованию?
— Познавший жизнь. Хотя по первому — учитель географии и биологии.
— Ну понятно. А я, как вы можете подумать, шахтёр.
Я подумал, усмехнулся про себя Фарн. «Шахтёрами» в народе называли сотрудников ТСС, то бишь Тайной следственной (или, может, сыскной или, снова до кучи, секретной) службы — так по-разному муравьи раскрывали аббревиатуру, соглашаясь лишь в том, что её агенты в последнее время усиленно рыли во всех направлениях.
— А чем сейчас занимаетесь? — последовал новый вопрос «шахтёра».
— Производством дверей и лестниц, — ответил Фарн.
— Лестниц! — выделил голосом Гаврон и чуть поднял указательный палец своей жёсткой красной руки с твёрдыми колючими волосками. — И, конечно, лицензию на производство лифтов вам всё никак не дают?
— Конечно, — ответил Фарн и внимательно посмотрел на этого муравья, нарочито исказившего слово «лицензия». Было произнесено как «лишенсия».
Судя по двусложности имени, Гаврон относился ко второму ген-поколению муравьёв, к более высокой касте, чем Фарн, да и с виду он меньше походил на простую рабочую особь. И всё-таки. Голова у него ещё очень походила на красную недозревшую сливу, косо посаженную на тонкую шею, да и плечи, на которых держался костюм средней ценовой категории, были слишком узки. Однако фасеточные глаза, расположенные по бокам головы, смотрелись уже не таким большими, как у представителей низшей касты, а по форме стремились к тому эталону красоты, который в народе назывался «как у испуганной лошади» — пусть они по-прежнему не имели ни осмысленной глубины, ни более-менее различимых зрачков. Рот у Гаврона тоже был поскромнее, посимпатичнее, с претензией на приобретённое благородство, хотя жвалы пока лишь только стремились к рудиментарности, а вот усики-бровки уже были короткие, что называется, косметически ущемлённые.
