100 страниц до смерти
Глава 1. Лавка на Лиговском
Марк Фомин не любил утро.
Он вообще не любил то время суток, когда в его букинистическую лавку «Лита» заглядывали первые посетители, потому что это означало: очередной день придётся врать. Врать, что редкое издание Блока у него «случайно продалось вчера». Врать, что Достоевский в твёрдом переплёте стоит пять тысяч, хотя Марк купил его на барахолке за двести. Врать, что он всё ещё верит в силу печатного слова.
— Марк Сергеевич, доброе утро!
На пороге стояла Настя — студентка филфака, постоянная покупательница. Она любила Серебряный век и почему-то считала, что Марк — тонкий ценитель поэзии, а не просто мужик, который продаёт книги, потому что не умеет делать ничего другого.
— Доброе, — буркнул он, не отрываясь от кружки с остывшим чаем. — Что на этот раз? Бальмонт? Цветаева?
— Нет, я хотела спросить... у вас нет чего-нибудь... странного? — Настя замялась. — Ну, знаете, такого, от чего мурашки по коже. Мистического.
Марк усмехнулся в кружку.
— Ты не туда пришла. У нас книжки для пенсионеров, которые скучают по советскому. Мистика на соседней улице, в отделе эзотерики.
— Но вы же сами говорили, что у вас есть вещи, которые никто не видел, — не сдавалась Настя. — Вы говорили, что книги иногда сами находят читателя.
Марк поморщился. Сказал он это в тот день, когда накачался коньяком после годовщины развода. С тех пор студентка носилась с этой фразой, как с откровением.
— Ладно, — он махнул рукой в сторону задней комнаты. — Посмотри в коробке у печки. Там всякий хлам. Если что-то зацепит — бери за двести рублей.
Настя исчезла за тяжёлой портьерой, и Марк остался один. Утро за окнами было серым, петербургским, таким же, как вчера, и позавчера, и двадцать лет назад, когда он только открыл эту лавку. Ему было сорок семь. Глаза уже слезились от пыли, а спина болела от того, что он сутулился над книгами по десять часов в день. Жена ушла к какому-то стоматологу, дети звонили раз в год, и единственной живой душой, которая его любила, был рыжий кот Степан, дремавший на подоконнике.
Марк ненавидел утро, потому что в утреннем свете его жизнь выглядела именно так, как она выглядела, — без прикрас, без надежды, без единой главы, которую хотелось бы перечитать.
— Марк Сергеевич!
Настя вылетела из-за портьеры с какой-то стопкой бумаги в руках. Глаза у неё горели — так горят только у филологов, нашедших неизданный черновик Мандельштама.
— Это... это не книга, — сказала она. — Там нет обложки. Вообще нет никакой обложки. Но там что-то написано.
— Ну так неси на кафедру, может, курсовую найдут, — равнодушно ответил Марк.
