Человеческий нос — паршивый лабораторный прибор.
Он быстро устаёт, легко обманывается и расположен слишком близко ко рту. Последнее обстоятельство особенно неприятно, когда проверяешь мясные консервы.
Я поставил банку в глубокий жестяной таз, накрыл промасленной тряпкой и протянул через кольцо длинное шило. Кончик вошёл во вздутую крышку. Под тканью сердито зашипело, в таз потекла бурая пена. Толпа за полосатой верёвкой дружно отступила. Один из грузчиков, тот самый, что ещё минуту назад клялся свежестью товара, попятился быстрее остальных и наступил соседу на ногу.
— Ну? — спросил хозяин партии.
— Что «ну»?
— Годная?
Я посмотрел на него. Потом на пену, которая добралась до края таза и свесилась тяжёлой соплёй. Потом снова на него.
— Попробуй.
— Я серьёзно, Илья.
— Я тоже. Ложку дать?
Толпа загоготала. Хозяин партии, рыжий широкоплечий мужик по прозвищу Бугай, юмора не оценил. С ним такое часто случалось. Для понимания шуток Бугаю требовалось либо больше времени, либо меньше самолюбия, а ни тем, ни другим судьба его не наградила.
Он упёр кулаки в прилавок.
— Я за экспертизу плачу.
— Ты платишь за заключение. Экспертизу оплачивает тот, кто потом это сожрёт.
Я откинул край тряпки щипцами и подцепил пинцетом комок из банки. Волокна расползлись, будто мокрая пакля. На мясе поблёскивали мелкие кристаллы. Не соль. Соль так не растёт.
— Семь банок из семи с бомбажом, — сказал я. — Шов потемнел. Олово пошло пятнами. Внутри газ, слизь и колонии дрожжей. Ботулизм по запаху не определяется, но тут и без него богатый выбор способов обосраться до смерти. Партия негодна.
— Семь из трёхсот двадцати.
— Семь банок из разных ящиков. Выборка твоя, не моя.
— Их в сухом подвале нашли.
— Очень рад за подвал.
— Там прохладно было.
— А сейчас август.
— Ну и что?
— Ничего. Давай поставим их на солнце. К вечеру крышки сами откроются, экономия на ключах.
Бугай выпрямился. За спиной у него стояли две телеги, доверху забитые деревянными ящиками. На каждом ещё угадывался выцветший армейский трафарет: звезда, номер партии, слово «ГОВЯДИНА». Семьдесят лет назад подобные надписи, наверное, вызывали скуку. Теперь одна такая телега стоила небольшого хутора вместе с жителями, скотом и семейными тайнами.
Если содержимое было съедобным.
— Десять пластин, — сказал Бугай тихо.
— За что?
— Ты ставишь жёлтую печать. «Годен условно». А я продаю дешевле.
Смех за верёвкой стих.
На рынке любили чужой торг. Особенно такой, после которого кто-нибудь мог лишиться зубов, товара или права торговли. Это позволяло провести утро с пользой и не тратить собственные деньги.
