Танассия
Пыль. В этой проклятой библиотеке её всегда было слишком много. Она серебристым налётом ложилась на переплеты древних, пахнущих плесенью и тайнами фолиантов, проникала в нос, заставляя чихать, и неприятно скрипела на зубах, как мелкий песок. Но сейчас для меня она стала спасением.
Я забилась в самый дальний угол между шкафом с трактатами по низшей некромагии и стеллажом, целиком посвящённым анатомии нежити. Здесь, в какой-то пыльной щели, я пыталась стать невидимкой, раствориться в тенях и тишине.
Дядя Мортазарт называл эту библиотеку «Исправительной колонией для магически неуравновешенных умов». Сюда он сослал меня после отчисления из академии после инцидента с оживлённым скелетом профессора Алтаира, который, вместо того, чтобы прочитать лекцию, устроил танцевальное шоу в актовом зале. А теперь после провала с дампиром… здесь мне предстояло провести, судя по ледяному молчанию дяди, всю оставшуюся вечность.
Заслуженно ли? Наверное, да… И стоило бы быть благодарной за то, что удалось вовремя унести ноги из поместья, пока Дамиан находился под сковывающими чарами. Он так на меня смотрел…
Я прижала лоб к коленям, обхватив ноги руками. Под кожей на внутренней стороне запястья, прямо над синей жилкой мерцала слабым едва видимым золотым светом метка истинности. Глупейшая детская ошибка неопытной некромантки, которая, растерявшись, вместо того чтобы отпустить поток чужеродной энергии, инстинктивно бросилась следом и привязала его к себе, к своей собственной душе, как якорь.
Я вернула Дамиана к жизни, но вместо должного освобождения обрекла его на еще большие страдания. Я сделала его своим. Точнее не его, а ту сущность, которая по моей вине пробудилась и стала неотъемлемой частью дампира. Я связала нас крепкой нитью, и теперь он чувствовал меня так же, как я чувствовала его далёкий холодный и яростный пульс где-то там, за стенами особняка Мортазарта.
Он ищет меня, но, увы, не для того, чтобы сказать «спасибо», а чтобы разорвать эту связь самым простым и быстрым способом: прикончить.
А дядя… дядя прячет меня не из огромной любви или заботы. Он прячет свой собственный позор. Племянница-неудачница, вылетевшая со скандалом из престижной академии и начертившая метку на бессмертном создании. Я — живое свидетельство его провала как наставника. Как хранителя нашей… какой-то там семейной чести.
В ушах до сих пор стоял его голос, холодный и отточенный, как лезвие гильотины: «Ты, Танассия, — ходячая катастрофа! Твой дар — не благословение, а проклятие, которое ты разбрасываешь, как неопрятный ребёнок крошки. Ты останешься здесь и будешь читать. Будешь учиться контролю, и если твоя метка привлечёт сюда эту тварь,
