Злейший враг, или вечность длиною в день
I
Я никогда не был героем. У меня даже никогда не было шанса стать им, никаких предпосылок, никаких стремлений к этому. Но…
Сколько помню себя – я всегда боролся. И неважно, за что и почему – это было смыслом моего существования. Хотя – почему неважно? Это важно. С первых секунд жизни, с первых моих вздохов я боролся с самой жизнью. А она, как это ни странно, боролась со мной.
Началось все с того, что я вообще-то и не должен был родиться. Мама болела, и врачи говорили, что шансов забеременеть – примерно как у сковородки. Но вышло так, что сковородка забеременела. Папе, кстати, тоже досталось от жизни – врачи вынесли ему приговор: стерильность. Как получилось, что у двух стерильных сковородок родился сын – одному богу известно. Но он родился, чем вверг маму в бесконечные хлопоты, а папу – в глубочайшую депрессию. Он до самых последних дней был уверен, что я не его ребенок. Будем справедливы – я тоже не был уверен в этом, но мы друг друга любили и мирно уживались рядом долгие годы.
И вот началась моя борьба. Я боролся с жизнью, как мог – болел свинкой, корью, воспалениями легких, гриппом, ОРЗ и ОРВИ, гепатитом, скарлатиной, оспой, ветрянкой; я ломал руки и ноги, разбивал нос, и кровь текла ручьями, я сдирал с коленок и локтей кожу, туда обязательно попадала инфекция, начиналось воспаление и сепсис… В 10 лет мне вырезали аппендицит и обеспечили перитонит. Провалявшись в больнице 3 недели в коме и 3 недели вне комы, на следующий день после выписки я упал под лед, непостижимым образом оттуда выбрался и слег с пневмонией на месяц, после чего случился отек легких и меня долго откачивали, вновь лечили, заносили инфекцию и лечили снова. Так что я был честен в своей борьбе против жизни – мой организм делал все, от него зависящее, но жизнь упрямо держала меня в своих железных руках и отпускать не хотела. Бедная моя мамочка! Сколько она выстрадала! С моим появлением она до конца своих дней спала не более 3 часов в сутки, постоянно дежуря у постели, выхаживая меня и вытаскивая с того света своими горячими молитвами. Папа с содроганием смотрел на все это, но терпеливо обеспечивал нас средствами к существованию.
У меня выработался свое времяисчисление: до первой комы, во время последнего перелома, той зимой, когда мне удалили гланды…
И так продолжалось 25 лет. Потом скончалась мама. Смерть была для неё облегчением – она просто заснула на стуле во время моей очередной болезни, и не проснулась. На почерневшем от усталости лице была улыбка. Я откровенно порадовался за неё. Папа, видимо - также, потому что смог поучаствовать в моей битве против жизни только пару месяцев, после чего тоже скончался. Я остался один на один со своей опостылевшей жизнью.
