Интерлюдия. Кружка, которая помнит
Он ушёл тихо.
Не от семьи — от гильдии. Во второй раз. Первый был сто двадцать лет назад, когда он отказался забрать девочку и Совет стёр его имя со стен. Тогда ушёл в ночь, в переулки, в тень. Тогда — не было куда возвращаться.
Теперь было.
Он сказал Наставнику в тусклом зале, где пахло воском и старой бумагой: «Я больше не слышу. Я не могу. Я не хочу». Сказал и услышал собственный голос — чужой, глухой, будто из-под воды. Трость в руке дрогнула, но он сжал её крепче и не послушал.
Наставник был не Ворон — нет. Ворон был старейшиной, тем, кто судил его сто двадцать лет назад. Наставник пришёл позже, когда совет сменили на должность. Не древний — старый. Не мудрый — опытный. Не с печалью — с уставом.
Наставник сидел за столом. Прямой, как свеча. Руки — на столе, сложенные крест-накрест, с венами, которые проступали, как рельсы на старой карте. Глаза — серые, выцветшие, но видящие больше, чем хотели. Не злые. Не разочарованные. Печальные. Как смотрят на человека, который нашёл дорогу домой и теперь сворачивает с неё — не потому что заблудился, а потому что решил.
— Когда трость снова загудит, — сказал Наставник, — не говори, что я тебя не предупреждал.
Жнец не ответил. Повернулся. Вышел. Дверь закрылась — не с грохотом, а с тихим щелчком, будто защёлкнулась на ключ, который он выбросил в канаву по дороге домой.
Он выбросил ключ в канаву на углу Литейного и проспекта Бакунина. Канава была грязной, с радужной плёнкой бензина на поверхности, с окурками и мокрыми листьями. Ключ ушёл под воду без всплеска — как монета, которую бросают в фонтан, но без желания, чтобы желание сбылось. Жнец бросил его с желанием, чтобы ничего не сбылось. Чтобы трость молчала. Чтобы нити исчезли. Чтобы он перестал быть Жнецом и стал просто человеком, который идёт домой.
Дом был на Петроградской стороне. Третий этаж, окно на восток. Жена — Нина, невысокая, с тёмными волосами, которые собирала в хвост, и привычкой разговаривать с чайником, когда думала, что никто не слышит. Сын — Миша, пять лет, рисовал солнце, которое было не кругом с лучами, а живым существом на тонких ножках. Будто солнце не висело в небе, а шло — медленно, осторожно, как старик с тростью.
Жнец пришёл домой в три часа ночи. Нина спала. Миша спал. Квартира была тёмной, но не мёртвой — тёплой. Дышащей. Будильник на полке тикал ровно, как метроном, который держит время для всего мира. Жнец снял пальто, положил трость у стены и сел на кухне. Не включил свет. Сидел в темноте и слушал тишину. Впервые за сто двадцать лет — тишина была не рабочей. Не паузой, которую нужно заполнить. Не местом, где что-то ждёт. Просто — тишина. Тихая. Домашняя. Нормальная.
