Зал был старым, не величественным просто старым, как место, где привыкли говорить одно и то же столетиями. Каменные стены хранили следы копоти. Где-то под сводами ещё угадывались стертые символы — следы прежних эпох, прежних версий веры. От свечей исходил ровный свет, достаточный, чтобы видеть лица, но недостаточный, чтобы разглядеть что кроется в тени в углах. Они стояли полукругом. Младшие адепты ближе, старшие — дальше, у колонн. Никто не говорил. Никто не смотрел по сторонам. Это было не собрание, а скорее очередное напоминание всем.
Глава, великий мастер Ордена, вышел вперёд не сразу. Он дал тишине настояться.
— Вы знаете, кто вы, братья. — сказал он наконец.
Голос был негромким. Его не повышали здесь уже много веков. Кричать значило сомневаться, а орден никогда не сомневается.
— Вы не воины королей. Не слуги городов. Не защитники людей в том смысле, в каком они привыкли это понимать. — Он медленно обвёл взглядом зал. — Вы — те, кто остаётся, когда вера заканчивается и начинается дело. Великое дело. Выверенное столетиями.
Некоторые опустили головы, другие смотрели прямо. Все слушали.
— Орден был рожден в эпоху, когда зло ходило по земле открыто. Когда демоны называли себя именами, а людей — жертвами. Тогда мы взяли в руки оружие и молитву одновременно и это было правильно.
Он сделал паузу.
— Мир изменился. Зло — нет.
На этих словах кто-то едва заметно сжал пальцы.
— Оно больше не кричит. Не сотрясает города. Не требует алтарей. Оно научилось ждать. Оно научилось выглядеть как человек. Оно научилось жить слишком долго.
Он повернулся к столу в центре зала. Там, под стеклом, лежал обрывок пергамента.
— Еще начиная с первых крестовых походов мы находили такие тексты на Востоке. В захваченных городах. В библиотеках, которые, к сожалению горели раньше, чем мы успевали их прочесть. Они говорили разными языками, но описывали одно и то же. Существа, — продолжил он, — которые существуют за счёт чужой жизни. Которые не стареют, которые не умирают, пока берут.
Пауза.
— Их называли по-разному.
Он наклонился, коснулся стекла пальцами, не пергамента.
— Ruḥā-gāb, — произнёс он. — В поздних переводах — вампиры.
Слово повисло в воздухе. Привычное. Удобное. Понятное.
— Мы не спорим с названиями, — сказал он. — Мы спорим с существованием.
Он выпрямился.
— Когда мы впервые смогли изловить одного из них, он был слаб. Истощён. Он не сопротивлялся. Он говорил бессвязно. Мы приняли его за больного. За одержимого. Мы пытались спасти его.
В зале стало ещё тише.
— Он не умирал. Ни от молитв. Ни от времени. Ни от боли.
